Тридцать лет спустя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Граждане, люди! Не устраивайте давку! Вы же транспорту мешаете. Не надо, не надо писать фамилии. Здесь не записывают на садовые участки. Здесь я жду свою жену. Поверьте мне: ничего в ней нет хорошего. Не может быть, чтоб за ней была такая очередь.

Надя! Надя! Черт тебя побери! Где ты шляешься? Я уже полчаса тебя жду. Где ты стояла? В какой очереди?.. Ты что, с ума сошла? Это не очередь. Это я тебя ждал, а они пристроились. Ни с того, ни с сего. Что привезут?.. С чего ты взяла? Да мало ли, что они стоят. Ты уверена?.. Именно в этом месте?.. Нет, я не спорю. Все может быть. Я на всякий случай занял. Вон, первым стою. Разрешите, разрешите, товарищи! Кто не стоял?.. Я не стоял? Здравствуйте, еще как стоял. Вон у бабушки можете спросить. Правильно, за своей женой. Жена первая, а я — за ней.

Мало ли что я говорил. Раз люди стоят — значит чего-нибудь выбросят. Мне лично — все равно. Время такое, мы все возьмем. Лишь бы выбросили. Наденем обручальные кольца, подпишемся на Достоевского, завернемся в ковры и поползем на садовые участки дружно сдавать анализ в пустую посуду!

ПЕРЕСТРОЙКА НА СЕМЕЙНОМ ФРОНТЕ

Нет, что ни говорите, а с этой перестройкой наши бабы совсем с ума посходили. Прихожу домой, моя грустная сидит, у телевизора.

— Вот, — говорит, — я у тебя дома одна сижу. А другие всегда с женами вместе.

— Кто это другие?

— Да сам знаешь кто! Руководство наше. Куда ни поедет — и жену с собой берет.

— Маша, — говорю, — побойся бога! Куда я тебя не брал? Ты вспомни: в Париже я не был? И ты не была. В Англию не ездил? И ты не ездила. Так где же я без тебя был?.. Только в вытрезвителе. Ну хочешь, я тебя в следующий раз тоже возьму?

— Эх, Василий, — говорит, — отсталый ты элемент. Живешь в стороне от экономической реформы. Ты погляди, как люди зарабатывают. Вон по телевизору мужчину показывали. Одних партийных взносов уплатил девяносто тысяч.

— Сказала! Да были бы у меня эти девяносто тысяч, на кой мне тогда в партию вступать? С такими деньгами мне и без нее хорошо.

Теща моя, как эти разговоры услышит, так сразу уши закрывает.

Она у нас старый член партии, еще с надцатого года. А теперь, как газету прочтет:

— Ой, что пишут! Ой, что творится! Опять нэп устроили! Опять митинги всюду! Старые времена возвращаются.

Я ей говорю:

— А как же! Теперь наша история назад пошла, в обратном порядке. Сейчас вон нэп ввели, иностранный капитал позвали. Потом землю крестьянам вернут, а потом обратно октябрьскую революцию устроят.

— Не может быть! А потом?

— А что потом? Потом появятся все те, кто эти годы скрывался в глубоком подполье.

— Кто скрывался?

— Известно кто! Севрюга, осетрина, крабы.

Жена говорит:

— Что ты болтаешь? Ты же сам знаешь, что у нас белая рыба давно занесена в красную книгу.

— Ясно, что в красную. У кого красная книжечка есть, тот ест белую рыбу. А у кого нет — тому минтай, ледяная и, извините за выражение, бильдюга!

Дочку мою, восьмиклассницу, теперь тоже не узнать. Голову подбрила, в зеленый цвет покрасила. В ушах подшипники, на затылке подкова. Я думал, ее лошадь ударила. Нет, оказывается она теперь металлистка. Седьмого разряда. Я ее как первый раз в полутьме увидел, чуть заикой не стал.

Теперь она целый день по квартире ходит-вихляется в одном купальнике. А купальник-то — срамота. Две веревочки. Как шнурки от ботинок. Это она на конкурс готовится: “Городская красавица”. Городская! Она и на дворовую не тянет. Я ей говорю:

— Ты что, вот так и будешь перед народом без порток ходить?

— Да, — говорит, — обязательно. Там за это первый приз — десять тысяч рублей.

Надо же! Я помню, лет пять назад после гулянки на улицу без штанов вышел, мне за это десять суток дали. А теперь за то же самое — десять тысяч дают.

Деньги, что ль, девать некуда? Не понимаю! Если они хотят за такую срамоту платить, зачем конкурсы устраивать? Зайди в любую баню — и плати!

Жена говорит: