Frame Up на 360: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В психоанализе каблуки ассоциируются с фаллосом, а идея каблука в женской обуви с идеей кастрации. Но при этом обувь, как полагал сам З. Фрейд, символизирует (например, во снах) не только сексуальность, но сами желания, так, сны о потерянной или неправильной обуви, по мнению основателя психоанализа, могут указывать на утрату или невыполнимость желания. В психологии ноги и обувь связываются с нашей опорностью, способностью двигаться и связью с родом. Если следовать этой мысли, то каблуки, как представляется, отрывают нас от земли, лишают и способности, и связи.

Одновременно с этим, открытая изящная туфелька символизирует сексуальный акт как таковой — нога погружается в туфлю, на подсознательном уроне это действие воспринимается как источник наслаждения. Не случайно психологи советуют женщинам, которые хотят соблазнить понравившегося мужчину, сидящего напротив, изящно, как бы невзначай, снимать и снова надевать свою туфельку. Производители туфель тоже подчеркивают чувственный аспект этого предмета гардероба. «Когда женщина надевает туфли на высоких каблуках, она начинает двигаться медленнее. Она становится более внимательной к окружающему миру, более восприимчива ко всему, что происходит рядом. Для меня обувь всегда ассоциируется с чувственным аспектом», — комментирует знаменитый обувной дизайнер К. Лабутен. (Цит. по Райфикершт, 2006)

Таким образом, мы видим, что культурологически и психологически каблук связан с образами женской силы — чувственно-обольстительной или угрожающе-поглощающей. И фетишизация каблука мужским взглядом символизирует желание, одновременно сексуальное и влечение к смерти.

Однако не только мужчины вдохновляются и возбуждаются женскими ножками и туфлями на высоких каблуках. Женщины тоже обожают туфли. Гардеробные с тысячами модных пар, «манолобланики» и «лабутены» не как модный бренд, а как женский фетиш и витрины обувных магазинов, в которых мужской отдел занимает скромную комнату на заднем плане достаточно красноречиво говорят нам о том, что с туфлями как объектом любования не все так просто.

Психологи отмечают, что зачастую женщины покупают обувь, заранее зная, что не станут ее носить. Коллекционирование туфель — тоже своего рода фетиш. «Подобное поведение может расцениваться как нежелание женщины выводить на поверхность свои фантазии. Это своеобразный „не-переход“ от мысли к делу. Они знают, что эти вещи у них есть, что они при желании (которое возникает крайне редко) могут их надеть, и сам факт наличия и созерцания вереницы туфель становится источником наслаждения», полагает психоаналитик Софи Кадален (Цит. по Райфикершт, 2006). Здесь интересно размышление М. Бахтина о «теле Другого», который дан нам как завершенный объект, в то время как собственное тело изначально необозримо: «Оборачивая во все стороны свою голову, я могу достигнуть видения всего себя со всех сторон окружающего пространства, в центре которого я нахожусь, но я не увижу себя, действительно окруженного этим пространством» (Бахтин, 1979. С. 35). В таком случае тело — собственное тело — оказывается лишь воображаемым, и для его собирания как некоей целостности, нам нужен взгляд Другого, который оказывается словно впечатан в модное тело. В таком случае, нам необходимо создать некий искусственный воображаемый континуум тела, в котором будут важными вынесенные и легализованные культурой «метки», модные вещи или модные формы, нормативы, согласно которым будет выстраиваться образ тела.

Ноги становились такой «меткой» достаточно часто — от печально-известного феномена пеленания ног в Китае, когда крохотная ножка в форме лотоса превращала женщину фактически в инвалида до фантастически высоких платформ итальянских чопинов, или цокколей эпохи Возрождения, на которых было невозможно передвигаться без помощи слуг. И то, и другое — красота и статус. И то, и другое — женская безопорность, неустойчивость, неспособность постоять за себя. Так в культуре формировался образ женщины как существа слабого, не стоящего на собственных ногах, нуждающегося в защите и опеке.

Туфли на слишком высокой платформе или на слишком высоком каблуке ограничивают возможность движения, это вариант связывания женщины, которое тоже может служить своего рода фетишем. О. Вайнштейн добавляет, что эрогенные части тела изменяются в истории культуры и моды, и эрогенные части — как правило — те, что скрыты, а не выставлены напоказ. Ноги довольно долго были именно такой эрогенной частью тела, когда даже легкий взмах юбки, приоткрывающий щиколотку, был настолько возбуждающим, что порождал фантазии поэтов и живописцев.

В основном, это фантазии о доминировании. И танец на каблуках тоже связан с образами драматического ноктюрна (режима воображения по Ж. Дюрану). Драматический ноктюрн Дюран связывает с копулятивным рефлексом у младенца, это режим мерцания, приближения и отдаления, образы соблазна и власти. Что происходит с безопорностью женщины на каблуках, когда она овладевает своим оружием — каблуком — и танцует страстный, соблазнительный, максимально женственный танец? Такая женщина становится опасной, а каблук (который, кстати, имеет и функциональное значение, он увеличивает замах, необходимый для стрип-танца) удлиняет ногу, искажая пропорции и делая тело еще более странным и соблазнительным. Frame Up исполняется не просто на высоких каблуках, но в туфлях на специальной платформе. Туфли придают формам тела некую неземную пластику, а сам танец имеет акробатическую составляющую, тем самым акцентируя животную, природную грацию и силу. Этот аспект тоже отправляет нас к драматическому ночному режиму воображаемого — в танце проявляется дикая, мощная, не прирученная женская природа, которая выбирает соблазнение и каблук как оружие.

Но обувь и каблуки — это не только феминный образ. Современная культура в принципе дает мужской моде карт-бланш на заимствование атрибутов типично женского гардероба. Как когда-то женщины присвоили пиджаки, жилетки, ботинки и брюки, так теперь мужчины добрались до юбок и каблуков. В танцевальном Frame Up направлении это особенно заметно. Для самих танцоров-мужчин выступление на каблуках становится поводом выделиться, провокацией. Что происходит на уровне психики? Мужчина занимает место той, которая провоцирует и доминирует, соблазняет и властвует. Он танцует женскую хореографию или сочиняет мужскую, но на каблуках. Он удваивает свой фаллос каблуком, тем самым уничтожая феминный драматический ноктюрн и переводит воображаемое в дневной победительный режим. Ж. Дюран, говоря о дневном режиме воображаемого, описывает его как режим сражения, победы над смертью, жесткости, насилия. Этот режим связан со всеми диетами, жесткостью тела, прямой спиной и несгибаемостью во всех ее смыслах. Несгибаемость каблука-стилета и вознесенность на платформу подошвы также могут быть трактованы как образы дневного режима воображаемого. На уровне тела, телесно каблук подчеркивает изгиб икр, утончая и без того тонкую мужскую щиколотку, а так же каблук требует работы других мышц кора. Точно так же, как это происходит с женским телом, у мужчин появляется изгиб в пояснице, что смещает центр тяжести и придает пластике тела женственность — видимо, этим можно объяснить стойкую ассоциацию большинства зрителей с гей-культурой, когда в представлении участвуют мужчины на каблуках. Французский танцор Янис Маршалл, который ставил хореографию для Cirque du Soleil, в интервью отмечал, насколько сложно для мужчины танцевать на каблуках, потому что ему сложнее держать баланс. При этом, Я. Маршалл подчеркивал и разницу в дискурсе, то есть различие в воображаемом: «Когда мужчина преподает хореографию на высоких каблуках, он чаще всего обращает внимание студентов на то, что это шоу и эпатаж. Когда женщина учит танцам на каблуках, она рассказывает про уверенность в себе и сексуальность». С точки зрения теории воображаемого, тут мы видим смещение режимов дневного и ночного — ночной режим «снимается» иронией, демонстрацией и эпатажем. Мужчина, словно троянский конь, пробирается в суть женского, в суть власти над смертью, при этом мужская природа не имеет той соединенности с границей мира живых и мертвых, которую имеет женщина. Можно говорить о том, что для мужчины танец на каблуках оказывается способом прикоснуться к ночному режиму воображаемого, дать поглотить себя феминному и одновременно ощутить внутри себя феминное как соблазн, соблазниться им и соблазнять им, эпатируя публику.

Frame Up позволяет обнаружить свою феминную идентичность как мужчинам, так и женщинам. Для женщин это способ обнаружить внутреннюю силу, хищность и агрессивность, признать соблазнение как оружие, для мужчин — соприкоснуться со своей внутренней женственностью, чтобы признать ее власть и одновременно перестать с ней сражаться, признать себя побежденным женской силой контакта со смертью.

Людмила Запорожцева

О женской силе в современном российском обществе

Рассуждая о женской силе, следует рассмотреть этот вопрос в нескольких аспектах, и первым напрашивается, конечно, социокультурный. В российском обществе, в отличие от западного, история феминизма имеет несколько иную ретроспективу. Если рассматривать в качестве центральной проблемы феминизма возможность равноправного участия женщины в общественной жизни, то данный вопрос решен для нас с начала ХХ века.

Начиная с образования Советского Союза, женщина не просто могла, но была обязана участвовать в общественно-политической жизни наряду с мужчинами: учиться, работать, голосовать, строить общество. В Великую Отечественную войну женщины обеспечивали весь тыл, пока мужчины были на фронте, а затем они продолжали отстраивать страну после потерь, в первую очередь, больших потерь мужского населения.

Все эти исторические факты опровергают идею, что женщина — это слабый пол, хотя в культуре такое представление существует. Советская действительность вынуждала женщину стать равноправным участником общества, таким образом происходило увеличение популяции работающих людей, что в том же американском обществе, например, удалось достичь только к последней трети ХХ века. Поэтому если пообщаться с приехавшими в Россию из США людьми, можно обратить внимание, как они удивляются, насколько колоссальной им кажется разница повседневной общественной жизни женщины, её прав и возможностей, того чего американские феминистки до сих пор только пытаются добиться.

В то же время, мы не можем забывать, что российская культура традиционная и, в первую очередь, патриархальная. В связи с этим возникает серьёзное противоречие. С одной стороны, женщины в российском обществе очень сильные: «и коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут». С другой стороны, они вынуждены жить в парадигме, утверждающей, что женщина — это слабый пол и ее роль — подчиняться, рожать и воспитывать детей. Например, женщины в коммерческих компаниях получают меньше денег, чем мужчины на равных позициях, или существует традиция, по которой мужчина угощает/платит на первом свидании и не только на первом. С одной стороны, общество создаёт условия, которые заставляют женщину быть сильной, быть опорой для окружающих (и работать, и организовывать быт семьи), но в то же время культура достаточно часто вынуждает женщину демонстрировать свою уязвимость и зависимость от мужчины. И исходя из этого, русская женщина находится в большей степени в заложниках общественных убеждений, чем женщина западного мира. Скажем, в западной культуре есть современное правило: каждый в ресторане платит за себя, и ни у кого нет дополнительных ожиданий, сомнений на этот счёт, если не было оговорено дополнительно, что кто-то из двоих приглашает. Или, напротив, в восточных культурах (на арабском востоке) женщина точно знает, что всё делает мужчина: женщина не работает, она исключительно занимается семьей. В современном российском обществе существуют двойные стандарты в данном вопросе: женщина должна и работать, и быть примерной женой/матерью, и успевать следить за собой, чтобы быть привлекательной, а также демонстрировать свою слабость и беззащитность.

Возвращаясь к вопросу о женской силе, не стоит забывать о биологической составляющей. Мы, в первую очередь, биологические существа, части живой природы. И женщина, в отличие от мужчины, больше ощущает свою причастность к дикой природе: женщина свидетельствует цикличность своего организма, внутри женского тела создаётся новая жизнь, она вынашивает и рожает ребёнка. И эта мистерия происходит только в женском теле. То есть, отходя от культурных или социальных конструкторов, мы понимаем, что всё же мужчины и женщины не равны. Как минимум, в устройстве биологических процессов, которые в происходят в наших телах, и эти процессы не могут быть подавлены настолько, чтобы от них отречься и сказать: «Мы только культурные конструкты, у нас нет пола, только гендер». Всё-таки будучи социальными животными, мы в то же время являемся и носителями нашей биологической данности. И в данном аспекте вообще нельзя утверждать о том, являются ли женщины сильным или слабым полом. Женщина, как и мужчина, обретает силу в особых ситуациях. В момент, когда женщина защищает своих детей, как и любая самка другого биологического вида защищает своих детёнышей, она проявляет силу и готова за них отдать жизнь. А когда женщина принимает ухаживания мужчины, она демонстрирует слабость, потребность в заботе о ней, и это тоже заложено в нас природой. Мы не можем, говоря о таком сложном феномене, как взаимодействие мужчины и женщины, ограничиться только каким-то одним взглядом: социальным, культурным или биологическим.

У ряда историков существует мнение, что истоки всех современных патриархальных обществ, и прежде всего европейской цивилизации — в матриархате, который был основой для протоиндоевропейской культуры. Обращаясь к древнейшим текстам и памятникам различных архаичных культур, мы можем заметить, что разные культуры объединяет почитание женщины. Если мы говорим о силе как о символе власти, у женщины было гораздо больше власти, чем у мужчины, потому что она продолжала род, а значит, в ней была сила воспроизведения капитала будущего, ведь для древнейших цивилизаций в центре внимания было продолжение и сохранение рода. Мужчина исторически был гораздо меньше был вовлечен не только в процесс ухода за детьми, но и в процесс передачи ценностей и культурного кода рода. Отличное здоровье матери обеспечивало физическое выживание рода, а умение воспроизвести и передать культурный код (язык, традиции, нарративы) — сохранение его культурной памяти. К слову, это было ценно не только в древнейших культурах, но и остается важным по сей день.

Древнейшие оседлые земледельческие культуры гораздо сильнее почитали женщину, чем более поздние культуры, которые стали появляться по мере развития экспансии. С необходимостью завоевывать новые территории мужчина взял власть в обществе в свои руки, а женщина отошла на второй план. Нельзя провести широкие обобщения в рамках всей человеческой цивилизации, но говоря о российской культуре у историков сложилось мнение, что с переходом от матриархата к патриархату изменился и статус ряда фольклорных женских персонажей с позитивного на негативный. Скажем, Баба Яга изначально была добрым сказочным персонажем, волшебницей, а в более поздних текстах стала исключительно злым персонажем, колдуньей. Если придерживаться этой теории, то такое превращение персонажа типично для смены политической парадигмы общества, персонаж, демонстрирующий силу женщины, в условиях патриархальной культуры не может быть положительным. Думаю, что это достаточно сильное обобщение, и мы не можем говорить, что всё произошло именно так. Но это одна из перспектив, которая даёт нам возможность увидеть в динамике, как менялось отношение к женщине в культурной памяти.

Если говорить про дальнейшие вехи развития уже христианской цивилизации, мы видим, что в эпоху Средневековья, а затем и Просвещения женщина гораздо более закрепощена. И только к ХХ веку создаются экономические возможности для повсеместной женской эмансипации впервые в истории нашей цивилизации.

Всё это время женщина была частью патриархальной культуры, которая обуславливала её роль и место в обществе, а также её отношения с властью. (Здесь мы выносим за рамки разговор о королевах и императрицах, поскольку их права и возможности не были репрезентативными для мы большинства женщин в обществе). Видя эту динамику, мы понимаем, что если связывать силу с понятием власти, то в архаичные времена у женщины в обществе было больше силы, и сегодня она ее возвращает себе вновь.

Танцы на каблуках: раскрепощение или закрепощение женщины?

Прежде всего, стоит поразмышлять о том, что танцы на каблуках — это эстетическое исследование возможностей человеческого тела и предельности проявления этой красоты.

Сама постановка вопроса о раскрепощении или закрепощении женщины в танце анахронична. Во-первых, если рассматривать танец как вид искусства, то танцоры выступают в роли актеров, они играют свою роль, а значит к ним неприменимы привычные этические категории, в которых мы рассуждаем, говоря о закрепощении/раскрепощении. Во-вторых, даже если рассматривать насилие над естественностью проявления тела в процессе подготовки танца, то всё таже будет зависеть от нашего угла зрения. Так, спортивные бальные танцы гораздо менее насильственный вид спорта, чем единоборства, например. В-третьих, узость такой формулировки подобной постановки вопроса не выдерживает критики, ведь мужчины тоже танцуют на каблуках. Можно ли говорить в этом случае об исключительно женском закрепощении или раскрепощении или мы сюда можем включить и разговор о мужчинах?

Рассуждая о таких направлениях хореографии как танцы на каблуках, мы не можем утверждать, что они как-то закрепощают, либо раскрепощают — это просто направление танцев, а этические вопросы находятся в иной плоскости.

К тому же практика является закрепощением или раскрепощением только тогда, когда она обязательна и нет выбора, следовать ей или нет. Например, каблуки закрепощают женщину, когда являются частью обязательного дресс-кода: женщине говорят, что на работу в банк можно ходить только на каблуках и в юбке. Или, вспомним, недавний скандал на Каннском фестивале, на который не пустили нескольких дам, потому что их туфли были на плоской подошве. Было целое разбирательство по этому вопросу, выяснилось, что у одной из гостей фестиваля были медицинские противопоказания к ношению каблуков, но встречавшие гостей представители охраны сочли отсутствие каблуков несоответствием дресс-коду и отказали во входе на мероприятие. В таких вот случаях, когда у человека нет выбора и его заставляют, принуждают делать то, что ему противоестественно и вредно, или даже опасно, можно говорить о социальном насилии и закрепощении. Но когда мы говорим о танцах на каблуках как о хобби или профессии, данные категории здесь неприменимы.

Другое дело, что не всем подобная танцевальная эстетика может нравиться, в частности речь идет о направлениях, в которых мужчины танцуют на каблуках. Но если у этих направлений есть своя публика, аудитория, которой они нравятся, то каблуки здесь выступают не символом закрепощения/раскрепощения, а инструментом самовыражения тела, хоть женского, хоть мужского.