Первый отряд в сорок дружинников — в том числе лучшие кавалерийские десятки Варды Гончего и Александроса Оле — выступили из славянской столицы уже на следующий день. Впереди ехал сам Геурон, и он не жалел, что покидает Престол. Там, в прохладных чащах Залесья, он по крайней мере будет хозяином собственной земли. Он поставит в своем городе храм в память о сорока мучениках и научит славянских варваров выращивать настоящую пшеницу. Племянник великого базилевса Геурон ехал на свою новую родину: широкая дорога пролегала через бесконечную равнину и терялась где-то в северо-восточном углу горизонта: сначала Чернигин-град и Малград-Свирецкий, затем огромный Брынский лес и только потом Залесье: Зорянь, Властов и крошечный, неведомый, но уже родной Вышград.
Передовой отряд Геурона шел быстро, на рысях, останавливаясь только в самый жаркий полдень и после заката. Еще двадцать всадников и десяток легковооруженных лучников-меченош должны отправиться несколько недель спустя вместе с главным обозом — одиннадцать телег, нагруженных оружием, золотом и остатками царского архива, вывезенного из горящих вивлиофик Царьграда: сотни томов. Писания, патерики, жития… Чертежи огненоносных военных судов-василисков и осадных башен. Секретный рецепт греческого огня. Тактические руководства военных логофисий. И даже чудом уцелевший список Аристотеля. Второй отряд поведет сам Иоанн Апофайнос, наставник Геурона, единственный старик в этой стае молодых бездомных хищников, заброшенных на чужбину. Старика не зря прозвали Безмолвным: расставаясь с Алексиосом, только плечо ему сжал и сказал громко, чтоб слышали воины: «цепь свою береги, с нею и на чужбине тепло».
Почти месяц сорок греческих всадников сходили с ума от нескончаемой полянской лесостепи, только по ночам оживавшей огоньками дальних селений, невидимых в дневном свете солнца. В Чернигине их остановили на несколько дней по приказу тамошнего князя Ольго, непримиримого врага престольцев и первого хулителя Мокоши на Руси. Однако связываться с вооруженными иноземцами чернигинцам не хотелось: греков пропустили дальше на север. И только в Брынском лесу начались серьезные неприятности: каждую ночь на греческий лагерь накатывал со свистом незнаемый, невидимый во мраке враг — знаменитая голядь, разбойное полночное племя: свистуны-поножовщики, охотники до лошадей и блестящего оружия. С боями прорываясь сквозь лес, отряд разделился, а уже на самом выходе к Залесью случилось страшное: в суматошной утренней схватке потеряли самого княжича. Он исчез из середины боевого порядка спешившихся катафрактов: конь Геурона был на месте, а всадника не было.
Тридцать шесть греков дошли-таки до Вышграда: Варда приказал воткнуть посреди строящегося городища березовый крест на четырехметровой мачте — так, чтобы перекрестье было повыше позеленевшего от лишайников однорукого Стожара. Греки крест вкопали и тут же небольшими группами разъехались прочь из городка — разыскивать пропавшего в лесу княжича. Искали двое суток, и все напрасно: в звенящей черно-зеленой тишине сосняков проще было самим потеряться, чем сыскать кого-либо. Уже измаявшись, изголодавшись и уморив коня, Варда Гончий выбрался из лесов к Санде глухо, без слез роптать на судьбу и готовиться в обратный путь к Престолу. Как вдруг — все сельские голуби, словно перебесившись, сбились в кучу и набросились на какого-то человека, входившего в Санду со стороны пристани:
Алексиос Геурон вернулся, но совершенно другим человеком. Он забыл все — даже собственное имя. Он стал говорить медленнее, словно рассматривая в уме будущие слова, а иногда в его речь вплетались незнакомые обороты — как будто греческие, но непонятные. Наконец, он забыл даже то, что князья и военачальники носят меч не на перевязи через плечо, как обычные кавалеристы, а на поясе. Только самый этот меч и был прежним, унаследованным от несчастного отца, горького самоубийцы… И цепь была та же: тяжелая, словно напоминание о родовом грехе.
Я отложил в сторону Вардину записку и привычно потянулся рукой в нижний ящик секретера. Здесь лежали тонкие фломастеры, лупа и циркуль. Пальцы скользнули по шероховатому дереву толстой ножки огромного обеденного стола, который по приказу Барды был перенесен в мою горницу из черной комнаты на первом этаже терема. Я невольно вздохнул: меня удивила собственная забывчивость. Фломастеров больше не будет, мой друг…
Хлестко плеснув в глиняную плошку немного меда из непрозрачного стеклянного кувшина, я поднялся со скамьи и подошел к распахнутому окну. В столбах солнечного воздуха между деревьев плотной завесой стояла жаркая пыль — рыжее и посеревшее от пыли куриное перышко поднялось снизу к окнам второго этажа и мелко закрутилось перед лицом. Я наугад ударил по воздуху ладонью и сжал пальцы — пойманное перышко бессильно защекотало кожу. Я потянул губами тягучую жидкость из плошки — приятная смородиновая горечь. Смородина — по-местному значит «пахучая»: «смород», «смрад» — это приятный запах, аромат.
Если бы у меня был фломастер, я бы подчеркнул в тексте Вардиной грамотки одно-единственное слово: Владимир Святич. Двадцатилетний княжич-изгой, незаконнорожденный сын великого князя и ключницы, бежавший к варягам из завоеванного врагом Новграда… Да, это он. Все сходится: Владимир Святославович, будущий равноапостольный креститель Руси. Ясное солнышко старорусских былин. Сегодня он молод, он язычник, он безвластен и слаб. Но через несколько лет он станет самым могущественным владыкой в Европе, повелителем христианского Киева.
Они почему-то упорно называют свою столицу не Киевом, а Престолом. Да и прочие названия звучат непривычно. Князь Святослав превратился в Свята Воителя, город Чернигов в Чернигин, Рязань — в Зорянь, а северный Владимир — во Властов… Хотя вынужден признать, что какая-то ассоциативная логика сквозит в этих топонимах.
Итак, Владимир Святославович сейчас в варяжском изгнании. Если верить летописцу, он вернется на Русь только в 970 году вместе с отрядом богатырей-беглецов для того, чтобы выбить из Новграда посадника Кривошея и заявить о своих правах на столичный престол. Этого пока не произошло — следовательно, на дворе стоит знойное лето одного из шестидесятых годов десятого века.
Я чуть не поперхнулся смородиновым медом и быстро отошел от окна обратно к столу. Десятый век? Неужели? Тогда почему я, греческий княжич Алексиос Геурон (условно говоря), нахожусь сейчас не у себя на родине, не в дворцовых палатах Царьграда — а здесь, в дремучем пограничье Владимирской Руси? В десятом веке Византия-Базилика процветала, а вовсе не лежала в руинах! Как может десятник Варда рассказывать мне о событиях, которые произойдут только через несколько столетий?
И еще анахронизм: о какой осаде Властова-Владимира в середине десятого века может идти речь, если этот город основан Мономахом в начале двенадцатого столетия? Откуда железные стены вокруг Ореслава? Далее: совершенно невозможно существование в 960-х годах полоцкого князя Всеслава, о котором в докладе Варды говорится как о «недобром вещуне и интригане», — этот господин появится на исторической арене спустя добрых пятьдесят лет! Да и междоусобная война Киева-Престола с Черниговом вспыхнула рановато…
Наоборот, если предположить, что Византия уже пала под ударами турков (или крестоносцев?), то почему на Руси еще не знают Христа? Где упоминания о Ярославе Мудром, о Всеволоде Большое Гнездо, о битвах с половцами? Наконец, где надвигающаяся с востока ядерная зима монгольского нашествия?
Я разжал пальцы, но перышко уже не могло сорваться с повлажневшей ладони. Я тоже застрял в липких объятьях этой страны, которая есть один большой анахронизм, огромное живое несоответствие. Я понимаю, что такой страны не может быть в природе, но я живу в ней — я отхлебываю мед из плошки и чувствую в ладони теплое курячье перышко. Нет, это не историческая Русь. Это какая-то метаисторическая реальность. И Серебряный Колокол — не просто машина времени. Игрушка посложнее.
За дверью вежливо потоптался кто-то в мягких греческих полусапожках, и через полминуты в комнату протиснулся Варда — как обычно, опуская долу золотисто-карие глаза.
— Мой господин! Купцы, остановленные по твоему указанию на реке, дожидаются на гостевом дворе… Велишь выслушать или отпустить?
Алексиос Геурон осторожно положил перышко на стол и допил из плошки последние капли пахучей сладости.
— Зови купцов. Хотя постой: не прямо сейчас, а чуть погодя. Пусть привыкают, что князя нужно дожидаться.
Я стащил с лавки свой дорожный плащ, набросил сыроватую тяжесть ткани на плечи и, оправив на груди звенья золотой цепи, уселся на скамью в светлом углу горницы. От меда приятно пощипывало язык, и я подумал, что купцов, пожалуй, неплохо бы заставить пасть ниц.
Как выяснилось, они не собирались этого делать. Четверо гостей как-то разом ввалились в комнату, шумно дыша и не пригибая голов под моим властным взглядом. Более того, по их лицам было видно, что они раздражены поведением Вышградского князя, повелевшего их ладьям пристать к берегу у деревни Санды, довольно никчемной в торговом отношении.
Наиболее дерзко вел себя самый молодой из купцов, чей голос («Что за напасть! Дожидаемо уж битый час от князя прощания!») был слышен еще на лестнице. Переводчик Дормиодонт Неро, молодой дружинник, выучившийся русскому во время веселых пирушек в Престоле, вошел последним, на всякий случай придерживая у бедра недлинный меч в ножнах. Я заметил, что Неро то и дело поглядывал на молодого коммерсанта с явным недоверием. Купцы встали у стены, оглядывая мои апартаменты — разумеется, скромный интерьер деревенской избы не произвел на них никакого впечатления.
Самый старый (и, видимо, хитрый) из гостей, стащив-таки с напомаженной плешивой головы не по-летнему толстую меховую шапку, вышагнул вперед и слегка поклонился. Чуть прикрывая глаза, чтобы не смотреть на князя с видимым небрежением, он заговорил — и я впервые услышал здешнюю речь.
— Подколенному князю Лисею Грецкому от братчины нашей купецкой поклон…
Дормиодонт перевел приветствие на греческий, но я и так прекрасно понял купца. Гость говорил неуважительно. Он не отказал себе в удовольствии подчеркнуть в обращении мой статус «младшего», подчиненного князя — по отношению к великому князю Престольскому, который даровал мне вотчину. Имя «Лисей», производное от Алексея и напоминающее о рыжем хищнике, я тоже запомнил. Мрачно насупившись, я помолчал с минуту.
— Взаимно, — сказал я по-гречески.
— Обостранно, — мгновенно перевел Неро. Купцы кивнули и заставили себя выжидательно улыбнуться — князю полагалось первому заговаривать о деле. Я решил, что не буду пока упражняться в местном наречии — пусть гости думают, что новый вышградский властитель не разбирается в стилистических интонациях, потерянных в прямолинейном переводе Дормиодонта Неро.
— Спроси-ка, дружинник Неро, как у этих бородатых свиней продвигаются их коммерческие дела. Мне это правда интересно, — медленно выговорил я, поеживаясь в прохладных складках плаща и размышляя о новой порции смородинового меда.