Верхушки сосен угрюмо маячили в вышине. Лес был густой и холодный, а в воздухе отнюдь не веяло близостью Мраморного моря. Пожалуй, в Греции никогда не бывало таких сосен: я, может быть, и грек, но Константинополь отсюда не близко. Значит, я пришел в эти края войной. Или… очень может быть — с дипломатической миссией. Наконец, меня могли попросту изгнать в чужие края, сюда, под северное небо — подальше от милой родины, стонущей под копытами азиатского тельца…
Сбоку сухо треснуло, встрепенулась из травы испуганная птица, и в ту же секунду я заметил, что в десяти шагах от меня — тропа! Торопливо подобрав подол плаща в тесный тяжелый сверток, сунул кинжал в ромбический разрез ножен и — под мышку. Тропа была едва заметная, но все-таки не звериная. Быстро двинулся в сторону — туда, где стеклянно плескался небольшой ручей, спрятанный в мокрых корнях. Здесь на влажной земле… нормальные человеческие следы — три или четыре аборигена прошли, аккуратно ступая след в след. Непростые, видать, пешеходы: не хотят, чтобы я знал, сколько их было.
…Под соснами, мимо гулких стволов, по мягкой земле. Совсем нездешний, нетеперешний человек, а иду себе и дышу этим воздухом. Чувствую, что я не один. Что мыслят обо мне эти… глаза, эти невидимые существа, что смотрят тихо из-под земли, сверху сквозь переплет ветвей? Притихли и насупились, молча глядят, как чуждый им, незнаемый, непугаемый человек в сапогах и узкой неловкой рубахе движется на длинных ногах, вглядываясь с высоты своего роста в пыльные следы на тропе… Я разогнул плечи и оглянулся — взгляд получился какой-то властный — лес редеет, и пахнет большой водой. Сейчас выйдем к реке.
Внизу, в размыве светлого берега — черная гнилая скорлупа лодки. Вот отсюда они вылезли наверх и пошли по тропке к лесу. Скорее трое, чем четверо: лодочка маловата. Придерживая под мышкой кинжал, я спустился к воде. Челнок не привязан — вытащили на берег и оставили лежать кожаным днищем на песке. Совершенно архаическое судно, не позже девятого века, ни уключин, ни руля… отверстия для мачты, понятное дело, тоже нет. Вещички лежат на дне, мокнут в зеленоватой лужице — какие-то тряпки и горшок, обмотанный… боже мой, куском льняного полотна! Волокна лежат плотно, добротная ткань… Анахронизм какой-то.
А вот и весло с обломанной истертой ручкой — зачем же такое толстое? Это ж какая должна быть кисть? Пора мне отсюда уплывать, потому что хозяин представляется человеком крупного телосложения. Сказано — сделано: лодочка, по счастью, совсем легкая — скользнула в родную жидкость и заюлила кормой по течению. Тихо-тихо, я еще не запрыгнул. Вот теперь бесшумно, без плесков — первый гр-ребок… Я покачнулся, стоя на скользком лодочном полу — что-то тупо стукнуло в борт, мутно пробурлив по зеленой глади горбатую полосу пены… И сразу липкий туман холодным облаком опустился к воде — где там берег? Что за бурление справа — удар хвостом, раз-два! Из-под воды в глаза — золотом чешуи! Рукой в борт — ох, до чего ж неустойчива лодка… Веслом вглубь, пальцы в воду. — нету дна! Прямо в глаза ледяные колкие брызги — будто чье лицо мелькнуло! Человек там, что ли? Да где ж тут берега?.. Везде, как в косяке крупной рыбы — слева, сзади — вода хлопает, но в просветах тумана ничего, только расходятся пузыри кругами… Подводная тень проскальзывает наискось под лодкой, с треском задевая днище!
И вдруг — из-под взболтанной волны прямо в уши тихий отчетливый шепот! Как ясно просвистели слова — и растаяли без следа, только струйками холода ударило по спине: «Кто ты?!» И опять — «Кто ты? Да кто ж ты?! Чужой?!». Вперед и вверх, расцепляя пальцы и отскакивая от весла, взмывает моя рука, опережая мысли, — инстинктивно, закрывая глаза от удара, взлетает ко лбу… Пока волной ужаса приподнимаются волосы на затылке, пальцы этой руки складываются в устойчивую щепоть трехперстия! Зачем? Этой бы руке цепляться за весло, за прогнувшуюся волну, соскальзывать в воду, отбивая запястье о борт перевернувшейся лодки, беспомощно рассекать речную плоскость вглубь, потом судорожно вырываться из бурливой зелени обратно к воздуху… Так нет же: тяжело, усилием, словно оставляя в воздухе желтый след раздвинутого тумана, правая рука взлетает ко лбу и впивается щепоткой в спутанные волосы — «Во Имя Отца!»… Потом вниз — «…и Сына!», и направо, словно отводя плечом проникающий тычок вражьего лезвия — «и Святого» — наконец — железный блок локтем, жесткое движение к сердцу — «…Духа!».
…Ха! — как стекло нагрелась и вздулась река, оскальзываясь от лодочки к берегам. Словно горячий электрод ударился в реку — просветлела вода и посвежел воздух! Сквозь затхлый туман разом, отовсюду прорвался шум — а река-то журчит! а берега-то совсем близко — шелестят лесом, попискивают сероптичками и плюхают мирными жабами! Где ты, подводная тень, покажись? Ты была такой необычной в этом знакомом мире! Даже интересно взглянуть на тебя.
Действительно интересно. Едва ли там, под водой, была акула или заблудившийся аквалангист. Я склонен думать, что это обычные среднерусские русалки… Господи, да какой же это век? Откуда столько непуганой нечисти? Теперь мне уже определенно кажется, что я видел, как промелькнул, туго изгибаясь, толстый рыбий хвост. И этот холодно-игривый, острый голос из глубины — прямо в душу… Очень похоже на русалок. Еще Афанасьев писал, что они разговорчивые и любопытные. Что ж. Если это была русалка, я дешево отделался — эти твари, по легендам, редко оставляют жертву в живых. И я почувствовал, как хорошо быть в живых: как быстро и солнечно просветлел утренний лес по берегам…
Вот только весло напрасно упало в воду и плывет теперь в десяти метрах ниже по течению. И как это я умудрился его упустить? Ноги сами собой согнулись, и я тихо присел на мокрое дно, скрестив руки поверх золотой цепи. Ты чего это так рассиялась, подруга? Твои звенья прямо пылают в солнечном песке бликов!
Лодка сама знала, куда плыть, тем более что без весла мне сложно было влиять на развитие событий. Я давно уже заметил этот дым прямо по курсу и теперь с любопытством ожидал того момента, когда, вывернув вместе с течением из-за очередного поворота, моя лодочка выйдет на траверс странного холма, мелькавшего то и дело сквозь деревья. Очень любопытный холм — настоящее городище.
Первое, что я увидел, — это высокий колодезный журавль, наполовину окутанный желто-серым дымом. Вскоре уже можно было различить светлый уровень бревенчатого частокола, который начинался почти от самой воды и по спирали поднимался к плоской вершине холма. Наконец, самое главное — белые коротенькие столбики, охватывающие вершину сдержанным редким полукружием — два, четыре… десять.
Я кратко стиснул веки, нахмурился и еще раз пересчитал столбики. Десять. Десять детей богини Мокоши. Языческое святилище, девятый или десятый век. Добро пожаловать в беспробудную дикость некрещеной Руси.
Все сходится: извилисто раздвигая кусты, речка выносила меня прямо к небольшой кумирне могущественнейшей из женских богинь древнего славянства. Приземистый истукан самой старухи Мокоши должен быть вкопан где-то внутри частокола, накрыт клочьями шкур и пластами черного мха. А вокруг мамашиного кумира выстроились — вот они стоят, чернея на солнце выжженными мордами и корявыми конечностями — строгие высокие столбики сынов и дочерей. Жестокий Стрибог и непослушный Яровит, Колзда и Индрик-зверь, Жива и Зимцерла, финские шаманки Летьгола и Зимигола, дикая Голядь и темная Мохлюта…
Печально все это, очень печально. Кажется, я и мои друзья немного перестарались. Вернули страну слишком глубоко в прошлое. Боже мой, страшно представить: десятый век! Честно говоря, эта кровавая и беспокойная эпоха накануне крещения Руси — время ничуть не более симпатичное, чем конец XX столетия. Вот тебе и приехали в старую добрую Русь… Захотели променять испакощенную российскую республику на тихую гавань книжного средневековья! Не получилось.
Я покосился на некрещеное славянское солнце и поежился. Там, в 90-х годах второго тысячелетия, в электронных джунглях московского мегаполиса еще оставались живые храмы и последние священники. Там были остатки русской армии и недобитые писатели, преподаватели, ученые… Здесь — нет ничего: Русь только народилась! Ее еще нужно донести до 988 года, до горячей купели крещения… Не уронить по пути, не потерять, не продать этого драгоценного младенца!
М-да… Хотелось отдохнуть в тихом и мирном Московском царстве XV века… Или в золотом веке Империи Екатерины… На худой конец, при всеевропейской державе третьего Александра — но не тут-то было. Каникулы начались, но отдыха не предвидится.
Прерывистый женский крик донесся из-за дымного частокола. Ну вот и первые люди: безумно визжа, откуда-то из-под колодезного журавля быстро и на четвереньках проползла женщина — я увидел длинные седые волосы, волочившиеся по земле. Она мелькнула и снова скрылась в дыму — только визг еще летел параллельно водяной глади, искаженно отражаясь в небо. А лодка продолжает бесшумно скользить, святилище все ближе — и я положил плащ и кинжал на дно челна. Как-то сразу приблизился, укрупнился пологий склон с частоколом, вырастающим из воды, стали видны сухие трещины на бревнах и обломанные сучки — и я тихо перегнулся через борт, осторожно соскальзывая в воду. Рука держится за теплое дерево кормы, а все тело в воде, и никто не увидит меня оттуда. Не надо им меня видеть.
Визг прервался, и над водой запахло дымом. Smoke on the water… Нет, это не стук речной волны о бревенчатую плотину у подножия холма — это какое-то животное глухо бубнит сквозь потрескивание огня. И вдруг — совершенно отчетливо: властный окрик! Мужской голос! Меня заметили?
Затрещали ветки — лодка встряла в затопленный кустарник, и, легко оттолкнувшись от неподвижного борта, я погрузился в воду с головой. Неудобная вещь этот греческий хитон: затрудняет движения при плавании. Колени плотно ткнулись в илистое дно — здесь совсем мелко.
Я смотрел из-за кустов в сторону святилища и видел, как в полустах метрах отсюда неторопливо выделился из горячего дыма рослый неандерталец в обрывках бурой шкуры на животе и бедрах. Жирный и кривоногий, он вышагнул на проплешину зеленой травы между кумирами и, наклонив голову, исподлобья посмотрел туда, куда уползла визжавшая старуха. Массивно качнулся в волосатой руке бесформенный каменный топор — весь в обмотках высушенных жил, притягивающих кремень к топорищу. Глухо рыкнув, вздохнула шерстистая грудь в толстых мышечных складках, и, подняв руку к лицу, человек ожесточенно впился зубами в собственное предплечье — это он так почесался, что ли?
Нет, далеко не десятый век, с невнятным ужасом подумал я, когда на груди неандертальца тускло блеснули какие-то бляхи на длинных нитях, свисавших с концов жестких черных косиц — да-да, его волосы были стянуты в короткие косички, торчавшие из-за ушей. Амулет-полумесяц… каменный топор… неужели так выглядят теперь мои соотечественники? Интересно, они уже знают секрет бронзы?
Дымная завеса снова взволновалась, и наружу, глухо кашляя, вывалился тощий костлявый подросток лет шестнадцати — подломившись на колени в траву, он принялся тереть красное от дыма лицо грязными кулаками, продолжая при этом хрипло и жалобно мычать. Этот персонаж был совершенно обнажен — сизый загар покрывал безволосое тело, и только на голову была зачем-то нахлобучена рыжая лисья шапка: из-под нее высовывались характерные косички, но уже без блях-амулетов. Под мышкой подростка торчал небольшой лук — просто гибкая толстая ветка, стянутая перекрученной жилистой тетивой. Первый воитель попытался покоситься на младшего товарища, не изменяя положения тела, — но поскольку глаза у воителя были совсем маленькие и вдавленные, пришлось-таки повернуть голову и опять рыкнуть что-то невнятно-односложное.
Мне стало скучно. Это не нация, а дикость — убежден, что у этих людей еще нет общего межплеменного языка, нет городов, нет письменности… Я не успел домыслить — дым вежливо раздвинулся, пропуская сквозь себя черный силуэт человека… в роскошном мрачном плаще, волнительно распахнувшемся на ходу. Сразу возникли города, и язык, и письменность — неандертальцы притихли, а высокий господин, высвободив из-под крыльев плаща сухую руку в темном рукаве с серебристым отливом, манерно помахал возле носа бледными пальцами, разгоняя дымные завитки перед своим лицом. Это было лицо совершенно цивилизованного человека — худое и продолговатое, с выпуклым шишковатым лбом, гладко переходящим в блестящую залысину. Черная острая бородка и, над ломкими губами, — до странности узкий нос с приплюснутым кончиком… Горячие глаза вцепились в жирного неандертальца — и бородатый джентльмен что-то тихо сказал ему, нервно дернув бровью.
Сказал — и человек в шкуре, этот грозный Тор, этот пещерный гигант каменного века, мелко тряхнул кабаньей головой, подхватил покрепче свой молот — и, сильно сутулясь, послушно заковылял обратно в дымное облако, вверх по склону холма. Я немедленно предположил, что сухощавый воланд в плаще — начальник, и окончательно убедился в этом, когда прыщавый подросток молча метнулся к нему, забыв на траве свой первобытный лук, — почти на четвереньках, цепляя траву руками и подобострастно пытаясь уловить дрожащими пальцами тяжелое колебание черного подола. Высокий господин брезгливо отступил на шаг — и откуда-то из глубин его одеяния появился небольшой сверток, зажатый в жестких узловатых пальцах. Короткое движение черной руки — и сверток полетел в траву, разворачиваясь на лету, и посыпались из свертка какие-то темные дымящиеся куски… угли? нет: жареное мясо.
Подросток согнулся над свертком, жадно приникая к земле головой и разбрасывая в воздух мелкие брызги горячего жира — а в это время на вершине холма снова кратко взвыла женщина… Четыре удара топором, помноженные на эхо, затем раздраженный треск подрубленного дерева — и я вижу, как нетерпеливо обернулся через плечо чернеющий господин, задрапированный в плащ. Ну, так и есть: на моих глазах трое злоумышленников разоряют святилище Мокоши. Еще сильнее, уже в огненных отсветах, повалил дым, а потом и жирный тролль вернулся — в правой руке каменный топор-мьелльнир, а на левом плече — вырубленное из земли толстое раскрашенное бревно. Обрубок длиной около метра — значит, основная часть идола так и осталась под землей, а неандерталец выломал только верхушку неприкасаемого кумира. Черно-зеленые разводы ромбического орнамента… Белой краской по бурой гнили — женская фигура из пяти-шести прямых линий: ноги под подолом треугольного платья расставлены широко — считается, что Мокошь помогает роженицам… Обе ручки ромбической женщины задраны кверху: каждая из них вцепилась в хвост лошади — по обе стороны от нее два всадника с копьями в руках. Страшна и мстительна старая Мокошь — редкая женщина на земле повелевает всадниками!
Страшна — но не для всех: эти трое не признают божественного авторитета. Еще одно мановение начальственной руки — и толстый дикарь уже спускается к выходу из святилища — тяжело убегает, придерживая на плечах грязное ритуальное бревно. Тут же вслед за ним устремляется и господин в плаще — только подол заколебался по траве. Один лишь голодный подросток никуда не спешит. Забыв обо всем на свете, рвет зубами обгоревшее мясо, свой долгожданный завтрак — царская плата за услуги: ведь он, наверное, в одиночку греб всю дорогу, пока они втроем поднимались на лодке вверх по течению…
Старшие коллеги забыли о нем. Они спешат — с минуты на минуту прибегут с близлежащих полей крестьяне, которые, должно быть, слышали предсмертный крик удавленной седовласой жрицы. И горе тому, кого они застанут в черте оскверненного святилища! Местные жители, пожалуй, попробуют умилостивить оскорбленную богиню тем, что попросту принесут ей в жертву незадачливого подростка. Я осторожно скользнул вытянутой рукой через борт и нащупал на дне лодочки ножны. Через полминуты ветки кустарника уже мягко потрескивали — тихонько раздвигая их, я почти вплавь приближался к невысокому деревянному частоколу, на манер дамбы отгораживавшему заросшее черемухой мелководье от священного берега.
Уже слышно, как постанывает над жареным мясом юный дикарь. Возле бревенчатого забора течения вообще нет, и теплая вода стоит ниже колен. Аккуратно положив обе ладони на верхушки бревен, я напряг пальцы, осторожно подтянулся на руках и — разрывая хитон на животе об острую кромку сруба, оставляя по дереву мокрый след от штанов, — быстро перебросил на ту сторону ноги… Резко дернулись голые, облезшие от загара плечи подростка — но я уже здесь: подошвы в греческих полусапожках с мягким стуком опускаются на землю, и — вжи-и-изз! — заострился из ножен узенький светлый клинок.
Подросток так и не успел обернуться — он замер, пыхтя над недоеденным завтраком и напряженно косясь на кинжальное лезвие, игравшее в моей руке правильными зеркальными бликами. Отшвырнув ногой грубый лук, валявшийся неподалеку, я сделал еще шаг вперед и коснулся округлым острием его плеча.
— Как звать? — кратко спросил я, стараясь не щеголять московским акцентом. Мальчик сперва замер, потом бешено засопел носом, будто собираясь расплакаться. — Имя?! — Лезвие ткнулось в плечо, продавливая побелевшую полоску на коже. Я быстро глянул в сторону леса: два других разбойника уже совсем скрылись из виду. Скорее всего, направились к тому месту, где оставили лодку. Надо торопиться — минут через пять они добегут до места и обнаружат пропажу челнока.