— Мяу… — неуверенно сказал подросток, и я увидел, что у него задрожала нижняя челюсть. Я сгреб свободной пятерней сразу несколько жидких косичек и рывком заставил его подняться с колен. Слегка прижимая небольшой клинок к пояснице моего пленника, шагнул обратно к частоколу — и парень послушно попятился следом: смешная рыжая шапка съехала набок.
Вскоре мы уже оба сидели в лодке — вернее, я сидел, а парень полулежал на дне, прижимаясь носом к бортику, и судорожно икал от страха. Я развернул свой плащ и набросил его на это скрюченное тощее тело — странно было наблюдать, как из-под дорогого терракота выглядывают цыплячьи щиколотки в разводах засохшего ила. По счастью, утерянное весло тоже свернуло с основной протоки в стоячую заводь напротив святилища и застряло в кустах — двигаясь к лодке, я подобрал его и теперь мог корректировать движение суденышка вниз по течению.
Время от времени я бросал взгляд на широкое толстоносое лицо пленника, повернутое в профиль. Чем дольше я смотрел на него, тем более утверждался в мысли, что передо мной — типичный представитель коренного финского населения Окско-Поволжского бассейна. Вот откуда взялась в десятом веке эта неандертальская дикость — действительно, судя по русским летописям, славянские колонизаторы, пришедшие на землю финнов, обгоняли их по уровню культурного развития на несколько столетий. Видимо, парень принадлежит к первобытному народцу вроде Мери, Веси, Еми или Голяди… Если это так, то мы едва ли найдем общий язык. Скорее всего, он не понимает по-славянски.
— Мяу! — вполголоса позвал я, и парень на удивление живо обернулся ко мне. В мутно-голубых глазах уже не было прежнего страха — кажется, мой плащ не только согрел подростка, но и вселял в его рыбье сердце надежду, что неизвестный господин с кинжалом если и прикончит, то не сразу. — Мяу! — повторил я и, отложив весло, ткнул себя в грудь. — Алексей. Я — Алексей.
— Ялисе! Ялисе! — с готовностью воспроизвел мое имя финский мальчик. Я поморщился, осознав банальность ситуации: два представителя разных культур знакомятся в точном соответствии с голливудским сценическим каноном. Но делать нечего: других собеседников пока нет.
— Хм??? — вопросительно хмыкнул я, свешивая руку к воде и опуская в реку указательный палец. Подросток среагировал немедленно:
— Са-анда! — сказал он, не сморгнув глазом. Я улыбнулся. Для дикаря он соображает довольно быстро. Итак, речка тоже называется по-фински. Честно говоря, не припомню я в Европейской России реки с таким названием… Господи, только не Финляндия! По-фински я знаю всего четыре слова: Калевала, Ильмаринен, Сибелиус и… Маннергейм. Впрочем… мы ведь ударили в колокол под самой Кандалакшей, то есть совсем близко от Карелии.
— Э-э… хм?! — еще раз вопросил я, показывая пальцем в ту сторону, где таял в лесах удалявшийся священный холм. — Мокошь?
— Мокоша, мокоша! — радостно закивал паренек и тут же поймал свободной рукой съехавшую с темени шапку. — Мокоша муола мяу тынна.
Как и предполагалось, святилище принадлежало старой богине Мокоши. Оставалось выяснить, кто и зачем отдал приказ о его разорении. Приходилось прибегать к личным актерским качествам, и я пододвинулся поближе к пленному аборигену.
— Мяу! — утвердительно сказал я, вонзая указующий палец мальчику в грудь. — Хмм?! — Интонация вопросительно подпрыгнула, и я, надув по возможности щеки, сгорбился и сделал вид, что размахиваю каменным топором.
Парень по достоинству оценил мой талант имитатора: тонко захихикав, он довольно произнес: «Сало! Са-ало!» — и тут же сам надул щеки, передразнивая своего старшего товарища. Он так вошел в образ, что вскочил на корточки и стал мелко подпрыгивать, делая вид, будто тащит на плече тяжкое бревно. Мне пришлось слегка одернуть его: лодка сильно раскачивалась, а мне еще предстояло выяснить самое главное — имя высокого бородача в театральном плаще.
— Хм?.. — зловеще хмыкнул я, медленно сощуривая глаза, стягивая брови к переносице и приобнажая кончики зубов в дьявольской улыбке. Очевидно, эта роль удалась мне несколько меньше: тощий Мяу в недоумении заморгал белесыми ресницами. Кажется, он подумал, что это лично я рассердился на него и теперь уж точно прикончу. Мне пришлось еще немного поупражняться, прежде чем он, облегченно вздохнув, произнес, чуть запинаясь:
— Ку… Куруяд.
(Эта часть записки, весьма объемная, опущена при переводе.)
…Это было классическое славянское городище с картинки школьного учебника. Признаюсь, меня насторожило удивительное сходство. Возникло ощущение, что славяне строились по чертежам Московского института реконструкции древней архитектуры. Если бы не настоящий византийский меч в этих ножнах — совершенно новенький и блестящий, — допустимо предположить, что передо мной не живое городище, а тематический парк «Славяне в Х веке». Деревня была настолько чиста, двуслойный частокол вокруг нее так плотен, а светлые рубашки жителей настолько свежи и выстираны, что становилось не по себе.
Я направил лодочку к маленькой пристани под бревенчатыми стенами — три или четыре челнока уже темнели на песке кверху днищами. Еще одно суденышко замерло у противоположного берега, и было видно, как белокурый мальчишка лет восьми сосредоточенно вытягивает из нагревающейся воды длинную веревку какой-то рыболовной снасти. Сердце гулко толкнулось в груди — я смотрел на этого мальчика и понимал, что он — славянин. Я понимал, что через минуту узнаю, что же произошло после удара в колокол: во что превратилась моя страна и я сам. И почему здесь, в преображенной России, я вдруг оказался… греком; таинственным византийцем с золотой цепью на шее.
— Сиди здесь, — вполголоса бросил я финскому подростку и, на ходу засовывая за пояс кинжал, выпрыгнул из лодки. Я не мог дождаться, пока днище зашуршит о песчаный берег. Пока мелкая речная волна шелохнет лодочку к берегу, выкатит на сухое и мягко отступит назад. Я соскочил в теплую воду. Я видел впереди высокие столбы распахнутых ворот и фигуры людей на тропинке, взлетавшей от пристани к городку. Шел быстро, взмучивая подошвами мелководье, криво щурясь на блескучее желтое солнце, затягивая в узел длинный подол хитона. И люди поворачивали ко мне головы. И собаки отрывали морды от горячей пыли и прислушивались к незнакомым шагам. Шум городища внезапно усилился, и в сухом воздухе повисли дымные запахи очага, блеяние и детские визги. «Нет, не наш», — думали собаки; «нет, не купец», — думали люди, и приподнимался с нагретого камня охранный ушкуйник, трогая пальцами ручку топора, и быстро посмотрела девушка, прижимавшая к груди корзину с бельем.
И вдруг, когда под ногами уже скрипнул сырой песок — откуда-то сверху, из-за слепящей солнечной паутины: снежное трепетание в воздухе — и легкий светлый удар чем-то сухим и теплым по губам! Жесткий перистый веер белого крыла перед глазами — маленький голубь с громким ворчанием опустился мне на плечо… Распушил хвост и, деловито перебирая нежными цепкими лапками ткань хитона, завертелся, неторопливо складывая крылья. Что это — почтовый голубь или просто добрый знак? — но в ясном небе вверху уже мелькает еще один белый лоскуток, и второй, третий голубь с треском снижается мне на грудь, обдавая горячим птичьим запахом, щекоча перьями шею!
Встревоженно вскакивает рыжий кобель, поводя мохнатой бровью. Девушка резко оборачивается и едва успевает подхватить выскользнувшую корзину за жесткую ручку. Приземистый ушкуйник так и остается сидеть на камне, потеряв пальцами рукоять топора. Ближайший ко мне человек бледнеет, и я вижу, что у этого сорокалетнего мужчины прозрачные голубые глаза.
Восемь людей на пристани — охранник, девушка и шесть рыбаков. У них на глазах огромная птичья стая, игравшая в воздухе над деревенскими голубятнями, вдруг рассыпается на секунду, потом снова собирается и — блистающим, трепещущим, перистым комом сваливается вниз, к земле, к воде — как чайки на стаю молодого жереха. И этот незнакомый высокий человек в странной узкой сорочке заморского покроя уже весь окутан снежным голубиным облаком… Добрым оранжевым золотом теплятся на груди человека жидкие звенья тяжелой цепи — в солнечных отблесках шумят, взлетая и вновь цепляясь за ткань хитона, белые голуби, привлеченные игрою бликов. И — «может быть, это наш новый бог?» — отчетливо думает девушка, опуская тяжелую корзину к земле и поправляя левой рукой влажный локон у щеки.
…На следующий день жители Санды говорили, что старый Пучегон был прав, предсказывая скорое появление нового князя Вышградского. Все голуби городища, плескавшиеся в полуденном небе, опустились к нему, наполняя тихую деревенскую пристань трескучим шорохом перьев, возбужденным воркованием и кипением теплых пушистых крыл. Ни один вооруженный человек не остановил незнакомца с золотой цепью, когда тот шел вверх по тропинке, и сквозь ворота, и по остолбеневшим улочкам мимо замерших горожан… Никто не остановил нового князя, окруженного вспархивающими и шумящими голубями, когда он, замешкавшись немного на главной площади, свернул к только что отстроенному терему княжеского управителя. Свернул потому, что у крыльца мирно обрывала пыльную травку небольшая гнедая кобыла в тяжелой боевой упряжи византийской кавалерии эпохи Константина Багрянородного.
И когда десятник Варда Гончий, задыхаясь от радости, помог князю протиснуться в узкую дверь терема, мягко стряхивая попискивавших голубей с княжеского хитона, он услышал первые слова своего господина.
— Кажется, эти голуби обеспечили мне авторитет у местных жителей, — весело сказал князь, обводя комнату спокойным взглядом близоруких глаз. И только по легкому необычному акценту Варда Гончий догадался, что эпизод с голубями сильно взволновал Алексиоса Геурона, князя Вышградского.
Я не раз задумывался после, почему все голуби Санды слетелись посмотреть на меня. И понял, хотя не сразу: не на меня они слетались, а на мою цепь. Едва оставшись один, я осторожно, обеими руками приподнял и снял, пригибая голову, тяжелое золотое ожерелье. Положил перед собой на стол: сорок толстых овальных звеньев, попеременно цельнокованых и спаянных, на каждом — крестообразные радиальные насечки от центра к периферии. Приблизив лицо, я увидел, что это не насечки, а фигурные вмятины едва различимого неглубокого орнамента — четыре геральдические лилии, развернутые троичными лепестками в разные стороны света. Я видел такой символ на старых, съеденных временем клинках, выставленных на обозрение москвичей в большом зале Оружейной палаты. Там был огромный полутораметровый меч из так называемой «Черной Могилы», прекрасно сохранившийся: прямо возле рукояти крестообразно расходились от центра четыре лилии. Их цветоножки переплетались.
Санда — всего лишь крошечная деревенька где-то на восточной окраине Залесья, на границе с мохлютами и степью. Кроме Санды в моем княжестве есть и другие населенные пункты: Золиста Пахоть, Санахта, Ярица и — Вышград, главный городок, гордая столица, едва насчитывающая полсотни домов. Варда Гончий — молодой парень откуда-то из-под Солуни, по матери — славянин, а по отцу — не то грек, не то фракиец. Меня он называет высоким князем Алексиосом Геуроном и почему-то всегда склоняет голову, когда я пытаюсь заглянуть ему в глаза. Глаза у Варды темно-карие с оливковыми отблесками. Несмотря на молодость, этот человек кажется мне опытным воином, и я склонен доверять ему.
Мне пока не ясно, почему в декорациях древней Руси я неожиданно стал греческим княжичем. История Алексиоса Геурона проста: он родился при царском дворе, с детства был окружен лучшими людьми своего народа и сладострастной южной роскошью. Родина Алексиоса называлась Базиликою (так воспроизводят этот топоним мой десятник Варда и все прочие греки, но я полагаю, что речь идет о Византии) — благословенная теплая страна между трех морей, на протяжении долгих золотых веков осененная солнечной благодатью Христа, укрепляемая неподвижной твердостью патриархов и доблестью правителей. Однако эллинское мудрствование и развращенная изнеженность, всепроникающая роскошь и застойное самодовольство со временем расшатали незыблемые прежде основы империи Второго Рима — издалека, с востока подступил грязный и тучный телец, разодравший в пурпурные тряпки багряные плащи императоров, взметнувший на рога золотое солнце Базилики. С ним пришли пыльно-бурые, шерстистые, бородатые воины Черного Арапина, и они дышали конским потом и умывались песком, молитвенно закидывая узкие лица к востоку. Одновременно с запада приплыли давние враги — угловатые и холодные люди-ледяне с мертвенно-серыми лицами, искривленными улыбками дерзновения, и стали брать одну крепость за другой, легко разбивая франкскими мечами древние иконы и молча насилуя женщин. Империя базилевсов металась между двух врагов как лев, которому нужно иметь не одну, а две страшные пасти…
Варда Гончий рассказывал мне это, и я видел, что у него совершенно сухие веки. Он плакал выражением глаз, словами, уголками рта — потому ли, что родина его оставлена где-то за Теплым морем в руинах и трупном зловонии, или же потому, что жалел меня. Мне пришлось признаться, что я пролежал в лесу целую ночь без сознания — что-то случилось с памятью. Я едва мог вспомнить имя своего отца.
Престольские бояре и купцы, не раз бывавшие в Базилике, встретили гостей шумными пирушками и охотными забавами, но великий князь Ярополк даже не допустил христиан на Боричев взъем, отказав в аудиенции. Долгие недели проводили греки в разгуле и братании со столичными богатырями-бражниками, но с каждым днем все грустнее становился княжич Геурон: оставалось без ответа прошение к Ярополку о даровании в удел греческому изгою — пусть самой мелкой, отдаленной и бедной, но — собственной вотчины.
И вот, наконец, — долгожданный вестовой с княжеской перевязью. Ворвался на постоялый двор, где осели греки, растолкал пьяных лучников, перешагивая через опрокинутые лавки, подошел к Геурону. Нагло жмуря глаза, молча протянул побледневшему чужеземцу узкую восковую дощечку, густо исцарапанную княжеским писчиком. Ярополк жаловал Алексиосу Геурону одно из мельчайших пограничных княжеств в нижнем течении Керженца. Эти земли совсем недавно были отбиты у калинских торокан и заселялись теперь первыми робкими деревеньками — одним словом, это была не милость, а изгнание. Геурон понял, почему он получил-таки от Ярополка вотчину. Видно, не понравились престольскому князю и его покровительнице Мокоши постоянные сборища киевских богатырей «на грецком дворе», их дружба с христианами из-за моря…