— Нейгал, — проговорил молчавший до сих пор Огата, — да простит меня его дух, был дурак. Умный человек понял бы, что тогда нужно было стрелять в своих — но не ради чужих, а ради своих же.
— Ну, вы-то не стреляли… — возразила Хельга.
— Я-то как раз стрелял. Хотя по большому счету вы правы, мадам: я тоже оказался дураком и трусом. Стрелять надо было больше и решительнее. До того, как возникло восстание, а не после. Но я струсил. У меня была молодая жена, у меня был друг, я боялся их подставить — и не верил, что Директория дойдет до такой подлости… Наверное, лучше всего будет сказать: предпочитал не верить.
— Ты вольный художник, — Ройе умел возникать рядом почти бесшумно, как снежный тролль. — И больше всего на свете тебе хотелось, чтобы все это провалилось куда-нибудь, а ты остался с планшетом, глыбой базальта и плазменным резаком.
— Еще не худо бы литейный цех, — добавил Огата. — Маленький такой. Уютненький. У меня был, знаешь, очень амбициозный проект: дантовский ад. Где-нибудь в долине гейзеров на Мигисоку. Все как в Божественной Комедии — воронка, нисходящая ярусами, от пристанища мудрецов до Коцита…
— И всю Директорию в полном составе — туда, — Ройе мечтательно зажмурился.
— И нас с тобой — за компанию, — в тон ему сказал Огата.
— Дудки, — решительно мотнул головой Ройе. — Тогда уж лучше сразу к Бруту и Кассию.
— И к Иуде? — приподнял брови Габо.
— А что Иуда? Просто дерганый шпик…
— Не скажите, — видя что Огата закурил, Пуля достал из нарукавного кармана пачку сигарилл и зажал одну в зубах, а остальные жестом предложил к угощению. Дик взял одну. — Я читал когда-то одну очаровательную древнюю пьесу. Она незаслуженно забыта сейчас, как и почти все Семеро…
— Семеро не забыты, — заспорил Дик.
— Их почитают в Синдэне, я знаю. Но кроме Синдэна и нескольких богословских академий — к сожалению, Ран, их знают очень мало, а понимают еще меньше. Ладно, я отвлекся. В этой пьесе очень интересно раскрыта проблема Иуды. Нетрадиционно, что по тогдашним, что по теперешним меркам — но логично. По мнению автора, Иуда предал Христа из страха, что тот пошел на компромисс с зелотами. Продался в народные вожди, променял безупречную моральную чистоту на дешевую популярность. В Господе нашем этого юношу прельщала именно совершенная оторванность от грязи мира, полное пренебрежение вопросами выгоды — что личной, что общественной… И когда молодой человек заподозрил, что его кумир утратил эту чистоту, замарал свой хитон политической грязью и скоро замарает кровью…
— Экий гадёныш, — скривился Ройе. — А я-то считал его честным стукачом и вором. Нет, тогда беру свои слова назад. Подыщи мне местечко в Коците, Огата.
— Зачем? Если наша затея накроется — то накроется и этот амбициозный проект. А если у нас все получится — то тем более у меня не будет времени.
— Какой ты все-таки тяжелый пессимист, Северин. Неужели ты, с твоим артистическим воображением, не можешь вообразить себе, что однажды просто уйдешь на пенсию, переложив дела правления на сына?
Огату слегка передернуло.
— Чтобы это себе вообразить, нужно не артистическое воображение. А хорошая доза психоделика. Иначе никак.
— На Старой Земле, очень давно, — проговорил Дельгадо, — было одно философское учение. Суть его я уже забыл, но один девиз оттуда врезался в память: «Будьте реалистами. Требуйте невозможного». То, чего вам не хватает — это вовсе не воображение, господин Огата. Это просто реализм и некоторая житейская приземленность.
— Предлагаете поучиться у вас? — оскалился Ройе.
— Нет, — Габо показал сигаретой на Дика. — У него. Пока он живет под вашей крышей и есть возможность. Которая, поверьте мне, предоставляется не каждому…
— Да ну вас с вашими шутками! — Дик бросил сигарету в океан и сбежал на нижнюю палубу.
Катер ревел все громче и громче, уже совсем близко.
Глава 13
День преломления
Дик лежал на стальной тюремной койке, глядел в потолок, ждал сигнала и думал, что когда все закончится, он обязательно убьет Ройе.
Ну, или хотя бы надает по морде.
Ну, или хотя бы попытается надавать по морде этому кидо из плоти и крови.
Потому что так же нельзя. Врать вот так нельзя.
«Погоди, дорогой, он ни словом тебе не соврал», — сказала внутренняя сволочь. — «Умолчал — было дело. Но соврать — ты его на этом не поймал еще ни разу».
— Так умолчать — это все равно что соврать, — прошептал Дик. — То же самое.