— Иными словами, встречаться со своей бывшей без посредника ты не готов.
— Кьелл, она не «моя бывшая», потому что ни одного дня не была моей. Это просто… какое-то недоразумение. И я не желаю об этом говорить.
— Ты не желаешь об этом говорить, потому что это ни хрена никакое не «недоразумение». Это вон в возрасте нашего… Огаи может быть недоразумением. А вам обоим за тридцать.
— Кьелл… Каждый из нас принял другого… за другого. Если это не недоразумение — то что?
Холмберг не успел ответить — на пороге появился Ран:
— Разрешите войти?
— Разрешаю. Младший матрос Огаи, ваш старый приятель Габриэль Дельгадо передаёт вам привет. Не хотите ли отправиться со мной на «Юрате»?
— Это… — юноша резко вдохнул. — Большая честь для меня.
— Да какая там честь. Наоборот — это ты окажешь мне неоценимую услугу, если отправишься с нами на эти трехсторонние переговоры.
— Да, сэр. Мне идти собирать вещи?
— Иди.
— Если можно, сэр… Я бы хотел, пока мы отчалим…
— Пока мы не отчалим, — поправил Торвальд.
— Извините… поговорить с вами один на один.
Холмберг пожал плечами и покинул рубку.
— Сэр, — сказал Дик, когда дверь закрылась. — Если вы не извинитесь перед фрей Риддерстрале, из этих переговоров ничего не выйдет.
— Боюсь, что и с извинениями ничего не выйдет, — Торвальд потёр щеку. Синяк на скуле, конечно, сошёл и уже давно — но за Хельгой не заржавело бы обновить его при встрече.
— Мастер Нордстрем, это нужно сделать, не думая, выйдет или не выйдет. Просто потому что нужно.
— Почему?
— Потому что вы виноваты.
— Интересно, в чём.
— Вы сделали её несчастной.
— Я сделал её капитаном. А несчастна она лишь потому, что хочет быть несчастной. Я не нуждаюсь в её прощении, Ричард. Я сам прощаю её, не дожидаясь, пока она меня попросит. Прощаю любые её выходки в отношении меня. Не знаю, какого ты мнения о наших отношениях, чего ты здесь наслушался — и не желаю знать. Я не обманывал её. Никогда не обещал ей дать больше, чем давал и получал сам: немножко тепла среди всей этой…
— Сэр! Я не судья тому, что между вами было, но это вавилоняне рядятся между собой так — я тебе это, а ты мне то. Мы-то должны быть другими, разве нет?
— Скажи, а перед ней ты держал такую же пламенную речь?
— Ещё нет, сэр. Я как раз думаю, что ей сказать. Но вы-то мужчина.
— И что из этого следует?
— Ну… — юноша потер лоб. — Я не сам это придумал, честно, это из «Синхагакурэ». Когда Бог позвал Адама в саду — а Адам уже согрешил, помните? Что он сказал? «Жена, которую ты дал мне, виновата». Это вроде правда, а всё равно безобразно выглядит. Адам струсил, понимаете? И с тех пор, сколько бы ни было в мужчине достоинств, если он при этом трус — его не считают за мужчину.
— Извини, я как-то потерял ход твоей мысли.
— Вы сейчас поступаете как Адам, сэр. Она вам дала и вы ели. И этим капитанством, что вы ей дали — вы на самом деле откупаетесь от неё. И получается, что она расплатилась с вами телом за это капитанство.