— Рокс, мои объяснения… они не всем подойдут. Гемам ведь очень немного нужно — право на имя, любовь, достоинство… Я не готов говорить людям, Рокс. Не готов, вот и все. Когда вернусь, может быть.
— А если нет?
— А если нет — поговори с Марией. Вы должны научиться обходиться без меня, даже в этом. Все время держать в голове, что вам придется обходиться без меня — может быть, с завтрашнего дня. Я не брошу вас, пока я жив, вот только… это состояние нестабильно. А главное — если у тебя получится лега… легализовать Салим, я должен буду держаться совсем в стороне. Чтобы вас никто ни в чем не мог обвинить.
Она кивнула. Действительно, легализация Салима, предложенная ею, потребует этого шага. А это значит — по возвращении видеть Дика еще реже. Если он вернется.
Законы Вавилона — а Рива в этой части блюли общий закон — не знали понятия «свободный гем». Гем должен принадлежать частному лицу, организации или государственной структуре. Таким образом, Салим мог легализоваться только в качестве общественной организации, являющейся собственноком гемов. Эту схему реализовали неоднократно — хотя и не в доме Рива — но Рокс могла опираться на прецеденты: были приюты, на общие деньги перекупавшие гемов, чтобы спасти их от жестокого обращения. Среди легально выкупленных легче спрятать и беглых.
Дик согласился с этим, хотя мысль о том, что Салим будет владеть людьми, его коробила. Но он согласился с резонами Рокс. Пока закон нельзя ни изменить, ни нарушить без большого ущерба для многих — черт с ним, будем ему следовать.
Не от этой ли необходимости бежал он сейчас?
— Завтра рано выходить, — Дик посмотрел на спящего Пулю. — Давай отдыхать.
— Давай, — согласилась она.
— Что? В самом деле спать будете? — Пуля, не открывая глаз, изобразил выражение крайнего восторга. — Счастье-то какое!
— Э-э-э… извините, — Дик смутился и выразительно посмотрел на Рокс. Та кивнула:
— Не провожай.
— Это же твой дом, не мой, — юноша улыбнулся.
Рокс дошла до посадочной платформы и вызвала вагонетку. Уезжать не хотелось. В Салиме было хорошо — и было ощущение какой-то тайны, которая вот-вот приоткроется ей… Она бы заночевала здесь и сегодня — но нужно появиться домой. Нужно: задержка будет слишком долгой…
Вагонетка сообщила о своем прибытии отдаленным гулом и отсветами фары. И почти одновременно раздалось шлепанье босых ног.
— Рокс!
Она узнала походку Дика раньше, чем услышала оклик. Юноша выскочил из постели как есть, в трусах — словно Архимед из ванной — и помчался за ней что есть духу.
— Уф. Хорошо, что успел. Рокс…
Вагонетка подкатилась и замерла.
— Да?
— Ты была права. Только… не тебе одной. Я хочу сказать всем людям Картаго… немодифицированным людям, я имею в виду. Я… надиктую это на процессор, так будет лучше, чем писать, потому что я не очень хорошо пишу. А ты сама поправишь, что надо — так хорошо? Я читал, ты здорово пишешь. Как тебе?
— Это… — Рокс покосилась на вагонетку. — Очень удачная идея, ты молодец. Сколько тебе времени нужно, чтобы подготовить сообщение?
Он только теперь сообразил, насколько раздет. Потер пальцем крыло носа, потом запустил руку в свою щетину.
— Если можно… сейчас, Рокс. Пока оно не ушло. Это недолго, да я и не смогу говорить дольше десяти минут. Пожалуйста.
— Ну ладно, — Рокс проверила мнемопатрон. Памяти в нем было еще море — Дику хватило бы на двухчасовое шоу с фейерверками, а не только на десятиминутную речь. — Прямо здесь?
— Э-э… в часовне. И… — он покраснел. — Я все-таки лучше штаны надену.
Глава 5
Космопорт Лагаш
«Как это со мной случилось?» — есть ли на свете подонок, который не задавался этим вопросом? Если и есть, подумал Эш Монтег, то это должен быть совсем конченый подонок.
Сначала ты живешь жизнью наемника, врача в отряде «диких гусей». Потом ты привязываешься к командиру и остаешься с ним после того, как отряд гибнет, а сам командир превращается в ходячую головешку. Ты возишься с этой головешкой, возвращая ее к жизни, помогаешь ей адаптироваться в новом теле — и вдруг с удивлением обнаруживаешь, что от прежнего командира — того самого, который в одиночку пробрался в Зиккурат, чтобы прикончить Дормкирка, который спас останки Бона — немного осталось. Оно есть, оно прорывается наружу иногда, но приходится делать над собой усилие, чтобы поверить, что вот это настоящее, а прочее — наносное.
Он ведь не был жестоким. Никогда не был. Конечно, память зрелого мужчины и тело подростка — это неизбежные «химерные конструкции» психики, ощущение нереальности пережитого опыта и, наоборот, реальности того, что переживалось телом во время созревания, как следствие конфликт, в ходе которого реальная личность берет верх над химерной… или начинается расщепление… Но не может же оно начаться десять лет спустя?