Очерки истории Франции XX–XXI веков. Статьи Н. Н. Наумовой и ее учеников: читать начало книги онлайн

А. Сови подчеркивает, что в сложившейся социально-экономической обстановке, когда гражданское население бежало на юг, оставляя за собой промышленно и сельскохозяйственно развитые департаменты, оккупированные Вермахтом, в стране мог возникнуть настоящий голод.

Но, несмотря на серьезный ущерб, нанесенный экономике, «голодной катастрофы» не произошло: немецкие власти разрешили и даже облегчили возвращение беженцев в оккупационную северную зону, «более богатую продовольствием», и постепенно «один за другим французы стали возвращаться в свои жилища, после всех пережитых ими тяжелых и бесполезных страданий и жестоких потерь»[244].

Массовое бегство людей началось еще в мае 1940 г.: его «спусковой механизм был приведен в действие бельгийцами, перебиравшимися в соседние с ними французские департаменты»; «исход» нарастал новыми волнами беженцев, которые увеличивались по мере получения известий об отступлениях французских армий, особенно после их разгрома на Сомме и решения правительства Рейно оставить Париж, объявив его «открытым городом» (11 июня). Узнав об отъезде из столицы правительства, парижане стали массово покидать свои дома, присоединяясь к беженцам из северных и восточных областей Франции. По свидетельству Р. Ремона, «в одном Парижском районе насчитывают 2 миллиона тех, кто уехал до прихода немцев»[245]. Французский историк-коммунист Ж. Виллар также указывает на «великое множество людей и машин», сквозь которые пробивался «правительственный кортеж»: президент Республики, председатели обеих палат, глава правительства и министры, главнокомандующий и его ставка – все мчались на юг[246]. Самый крупный отечественный специалист по истории Франции в годы Второй мировой войны В.П. Смирнов отмечает: «по самым осторожным подсчетам, не менее 10 млн. человек, четвертая часть всего французского населения, бродили по дорогам»[247]. В другой своей книге «Две войны – одна победа» (2015) он также описывает ужас людей, которые «с детьми и пожитками … хлынули на дороги, смешались с войсками, мешая их продвижению. Немецкие самолеты забрасывали эти беспорядочно бегущие толпы бомбами, расстреливали из пулеметов»[248]. Э. Напп в своем исследовании приводит данные о количестве бомбардировок и жертв среди местного гражданского населения: более 3 тыс. 200 французов погибло на дорогах Франции от налетов немецкой авиации в ходе панического массового бегства людей и правительственной неразберихи[249]. Современные ученые дают по-прежнему впечатляющие цифры участников «исхода»: «ошеломляющая по численности миграция – 8 млн. человек»[250](Ж.-П. Азема); «5–6, может быть, 8 млн. людей, бросивших свое жилье и не знавших, куда идти»[251](Р. Ремон).

Все исследователи этого феномена – «исхода» – подчеркивают одну из главных его составляющих – страх: от бомбардировок, от неустроенности и неуверенности в завтрашнем дне, страх за родных, отступавших с полей сражения и «забытых» своими командирами. По словам Ж.-П. Азема, это был «атавистический страх бесчинств немецкой солдатни», сохранившийся еще со времени оккупации северо-восточной части Франции в 1914–1918 гг. и «обновленный официальной пропагандой, которая изображала немецких солдат как варварские орды»[252]. В своей статье «Армия в шоке и беспорядочное бегство» (2000 г.) историк приводит случаи индивидуального и массового насилия нацистов над местным населением, ставшие известными летом 1940 г.: убийство всей прислуги французского поэта Сен-Поль Ру и изнасилование его дочери; истязания и казнь 45 гражданских лиц в Куррьере, более 70 человек – в Уани; 48 пленников немцы «скосили» из пулемета около города Бург-ан-Бресс и 120 сенегальских стрелков расстреляли в окрестностях Шартра; около тысячи из них погибли в пригороде Лиона[253]. В результате, чтобы спровоцировать новую волну миграции, хватало только слухов о зверствах нацистов, помноженных на воспоминания об оскорблениях, нанесенных населению в Первую мировую войну, о незаконных поборах, бесчинствах врага, принудительном вывозе трудоспособных молодых людей в Германию, нехватке продовольствия. Страх вызывал и сам Третий рейх, чья политика в отношении граждан оккупированных стран и карательный аппарат пока что непосредственно не затронули французов, но вызывали у них по доходившим известиям естественное отторжение.

Р. Ремон, семья которого пережила это массовое бегство, пишет: «Как можно было оставаться, когда не было ни власти, ни врачей, ни торговцев, ни булочников … Отъезды влекли за собой новые отъезды; движение стало неудержимо заразительным»[254]. В этой беспрецедентной внутренней миграции участвовало от 1/4 до 1/5 французского населения. Смятение «этих жалких толп, этих разъединенных семей», смерти, мародерство, голод оставили неизгладимый след в коллективной памяти, такой же глубокий, как военное поражение французских армий. Эти две, параллельно разыгравшиеся драмы, по своей сути – настоящие трагедии, «устранили традиционное различие между передовым краем и тылом, гражданскими и военными, оказались определяющими [для жизни Франции – Н.Н.] факторами»[255]. Неспособность государственной власти справиться с военным и социальным кризисом, тяжелейшие страдания безвинных людей, всеобщее ощущение подавленности и быстрого развала страны – этот «разрыв текстуры социальной ткани французского общества»[256]– требовали у политического класса ответа на непростой вопрос: не пора ли на любых условиях остановить сражение? Положительно ответил на него последний глава правительства Третьей республики маршал Петэн, избранный председателем Совета министров 16 июня 1940 г. и призвавший немедленно – «во имя нации» – прекратить войну. И в качестве главного морального оправдания подобного решения он использовал «исход», мучения французов в возникшем и непрекращающемся хаосе. Именно поэтому и приход к власти Петэна, и его переговоры о перемирии с нацистским руководством, и его первые правительственные шаги, очевидно недемократического характера, в первую очередь «несовместимая с законами 1875 г. конституционная реформа, устанавливающая в пользу Маршала абсолютную диктатуру»[257], нашли поддержку у значительной части как французской политической элиты, так и простых обывателей, которые, по известному выражению военного историка Ж.-Л. Кремье-Брийяка, переживали «почти биологическую необходимость в восстановлении и выходе из создавшейся ситуации»[258]. «Кажется, – отмечает Ж.-П. Азема, – что внушительное большинство французов почувствовало облегчение, увидев в Филиппе Петэне вершителя судеб Франции, побежденной и оккупированной». Он представлялся им одновременно защитником от жестокого победителя и человеком, способным разрешить «очень серьезный кризис национальной идентичности, в который погрузились глубоко униженные французы»[259].

«Беспрецедентный травматизм, испытанный французской нацией, оставил раны и глубокие шрамы в коллективной памяти и в последующей истории [Франции – Н.Н.]», – справедливо утверждает в статье «Травма 1940 г.» американский историк С. Хоффман[260]. Этот феномен ставит перед исследователями несколько вопросов. Первый заключается в том, можно ли считать травматизм от военного поражения и «исхода», так называемый «травматизм разгрома», только эпизодом, пусть и самым глубоким и тяжело воспринимаемым в «целой серии травматизмов», переживаемых Францией в 30–40-е гг., например, от экономического кризиса, «мюнхенского сговора», от «размежевания общества на вишистов-коллаборационистов и аттантистов – сопротивленцев», от условий Освобождения страны в 1944 г., которые Хоффман называет «практически гражданской войной?» Американский ученый полагает, что в истории Франции с этой точки зрения выделяется компактный «временной блок со всеми его конвульсиями» – 1934–1946 гг., а в нем особое, очень важное место занимают события эпохи военного поражения, повлиявшие на коллективную память своим драматическим исходом[261].

Другой вопрос касается причин довольно «скромного» интереса французских историков к сюжету «разгрома 1940 г.». Действительно, первые 50 лет после поражения Франции его история изучалась главным образом по воспоминаниям и свидетельствам очевидцев – Ш. де Голля[262], М. Блока[263]и Л. Блюма[264]. Только в 1990 г. появился первый обобщающий двухтомный труд известного историка, участника движения Сопротивления Ж.-Л. Кремье – Брийяка «Французы 1940-го года», в котором на основе многочисленных документов излагались интересные факты и выводы по истории Франции, связанной с ее военным крахом и последующей за ним сменой политического курса. К этому моменту уже существовала обширная историография политической истории «поздней» Третьей республики, правительства Виши и движения Сопротивления, но не военного поражения 1940 г.

Объяснение этому несоответствию дает анализ восприятия французами событий тех лет. Изучение их коллективной памяти позволило С. Хоффману выделить две ее главные характеристики: чувство сопричастности к очень серьезной катастрофе, вторжения в обыденную жизнь людей «чего-то почти астрального по скорости и необычности происходящего»; а также чувство унижения и стыда за пережитое[265]. Об этом же рассуждает в своей книге «Последний век. 1918–2002» ведущий французский историк Р. Ремон. Исследователи Ж.-П. Азема, М. Ферро, С. Бернстейн, П. Мильза и другие также в многочисленных работах рассматривают особенности коллективной памяти французов, переживших поражение, «исход» и оккупацию страны.

С. Хоффман сравнивает коллективную память населения Третьей республики о Первой и Второй мировых войнах и делает интересный вывод: в коллективной памяти первой войны доминировало «чувство долгого и острого страдания». Для людей 1940 г. события лета были связаны с «ощущением неожиданного и грубого удара по голове и в сердце». Этот удар, ассоциировавшийся у них с катастрофой, хаосом, имел следствием «двойное передвижение» людей – физическое и географическое (массовое бегство, концлагеря, для некоторых – вынужденная эмиграция, как например, для де Голля и его соратников, оказавшихся в Лондоне), а также ментальное, психологическое (переход от привычного индивидуализма к коллективизму военного времени: люди, вырванные из привычной среды, ощущали тягу к принадлежности к какой-то группе, будь то трагическая атмосфера концлагеря или партизанское сообщество участников движения Сопротивления)[266].

Второй характеристикой коллективной памяти 1940 г. обычно называют унижение или даже стыд. Это часто встречающаяся психологическая ситуация – довольно распространенная в истории различных народов – требует от них поиска утешения и оправдания. Часто и на бытовом, и на официальном уровне, вновь переживая малоприятные или унизительные моменты военного поражения или политического фиаско лета 1940 г., французы вспоминают и приводят примеры героического поведения или политической смелости, чтобы показать последующему поколению, что не все было плохо и катастрофично, и при других обстоятельствах, как в 1914 г., нация сохранила бы достоинство. В качестве таковых упоминаются бесстрашные курсанты Сомюра, несколько дней сдерживавшие попытки немецких дивизий форсировать Луару в июне 1940 г., контратаки бронетанковой дивизии полковника де Голля на территории Бельгии, нежелание сдаваться – уже после подписания с нацистской Германией перемирия 22 июня – последних защитников «линии Мажино» и др.

Среди факторов, которые могут рассматриваться как попытки «оправдания» военного разгрома армии со всеми вытекающими из него обстоятельствами, раньше часто приводился так называемый «удар ножом в спину». Речь идет о знаменитой пятой колонне, миф о которой уже давно даже не поднимается в работах серьезных ученых. Второе «оправдание» – заявление некоторых военных и политиков о численном превосходстве немецких армий и вооружения, что подтверждается не всеми историками и лишь частично. Третье «оправдание» сводится к осуждению бездействия (США) и недостаточной помощи (Великобритания) союзников, что не является полностью неправдой, но вызывает споры в научной среде[267].

Именно унижение, стыд за свое прошлое, а также явная недостаточность или несостоятельность «утешительных мифов» и создали в конечном счете феномен, который объясняет относительный пробел в коллективной памяти многих событий эпохи военного поражения Франции. Социологические исследования показали, что первое, о чем думает француз, когда его спрашивают о событиях лета 1940 г., – это знаменитая речь де Голля 18 июня 1940 г.[268], призвавшего по английскому радио своих соотечественников продолжить сопротивление врагу и бороться за освобождение Родины. О «намеренном умолчании» о трагических неделях мая – июня 1940 г., в том числе связанном с «исходом», пишет в своей монографии Э. Напп[269], а известный французский историк Ж.-Р. Риу справедливо утверждает, что «отказ или намеренное умолчание [коллективной памяти о военном поражении 1940 г. – Н.Н.] появились в связи с отсутствием [у населения – Н.Н.] знаменательных памятных дат»[270]. Другой французский современный ученый Р. Франк еще четче сформулировал эту мысль: «то, что вспоминается с грустью, с трудом становится знаменательной датой»[271]. События лета 1940 г. в полной мере можно назвать «печальными» еще и потому, что военная катастрофа и социальная драма, переживаемая французами в связи с «исходом», дополнилась неизбежным в таких условиях политическим кризисом, который показал непрочность основ политического режима Третьей республики, отсутствие в политической среде смелого и решительного лидера, сложные, порой болезненные отношения между властью и армией, не сумевшими сплотиться и стать бастионом национальной независимости французской Республики.

В заключение хотелось бы отметить, что в российской исторической науке тема «исхода» не стала предметом специального исследования отечественных ученых, которые чаще обращались к военным или политическим аспектам «драмы 1940 г.». И следует признать, что все эти публикации уступают по глубине анализа, широте источниковой базы и объему привлеченного исторического материала монографии В.П. Смирнова «Странная война и поражение Франции», вышедшей в далеком 1963 г. С учетом особенностей той эпохи и идеологических требований, которые не могли не найти своего отражения в этой книге, она и сейчас остается самым основательным и подробным изложением событий, связанных с военным крахом Франции летом 1940 г., в том числе и с проблемой «исхода».

Наумова Н. Н

Де Голль и планы послевоенного объединения Европы (1940–1945 гг.)[272]

В ноябре 2015 г. исполняется 125 лет со дня рождения генерала Шарля де Голля (1890-970 гг.), «великого француза», под руководством которого в 1944–1945 гг. происходило освобождение Франции от нацистских войск, а в 1958 г. – создание Пятой республики, существующей и поныне. Человек правых взглядов, истинный католик, участник двух мировых войн, горячий патриот своей Родины, всегда и везде настойчиво защищавший её интересы, де Голль почитается французами как национальный герой.

Личная жизнь, военная и политическая карьера де Голля изучены в десятке тысяч публикаций[273], однако есть аспекты его политической деятельности, о которых написано совсем мало. Среди них – складывание взглядов де Голля на послевоенное устройство Европы и роль Франции в будущем интеграционном строительстве. Для того, чтобы понять, какую эволюцию прошла европейская идея как совокупность представлений о Европе и способах её объединения[274]в рамках сформулированной де Голлем в 40-е гг. концепции военного голлизма, необходимо кратко охарактеризовать положение Франции после её поражения от нацисткой Германии летом 1940 г.

Первые годы оккупации (1940–1942 гг.) стали временем существования «двух Франций»[275]. С одной стороны, по соглашению маршала Петэна с Гитлером от 22 июня 1940 г., Франция делилась на две зоны. Северная оказалась под немецкой оккупацией; в «свободной» южной части установился режим Виши во главе с Петэном, который сохранил за «своей» Францией французский флот и колонии и проводил прогерманскую политику, навязанную ему «Третьим рейхом». С другой стороны, при поддержке английского правительства в Лондоне под руководством бригадного генерала де Голля, незадолго до поражения Франции занявшего пост заместителя военного министра и отказавшегося подчиняться приказам Петэна, была учреждена организация «Свободная Франция» (с 1942 г. – «Сражающаяся Франция»). В нее вошли французские патриоты, желавшие продолжить вооруженную борьбу против Германии. Председатель «Свободной Франции» де Голль стремился сделать ее представительницей интересов французского народа, не только военным формированием, но и политической структурой – ядром будущего государственного устройства освобожденной Франции[276]. Для этого ему требовалась поддержка внутреннего движения Сопротивления, которое было представлено различными политическими силами – коммунистами, социалистами, буржуазно-патриотическими группировками[277], и Французской колониальной империи. Получить признание де юре объединившихся под его началом сил внутреннего и внешнего Сопротивления со стороны союзников по антигитлеровской коалиции стало главной целью дипломатических усилий генерала, который ратовал за активное участие «Сражающейся Франции» в войне с Германией и сплочение под его началом всех французских антифашистов.

Сложные перипетии борьбы де Голля за роль главного объединителя французов в борьбе против гитлеровской Германии и за формирование независимых от союзников государственных структур привели летом 1943 г. к созданию Французского комитета национального освобождения (ФКНО) под сопредседательством де Голля и генерала Жиро – ставленника американской администрации. Его членами стали три сторонника де Голля – Р. Массигли, Ж. Катру и А. Филип, и два сподвижника Жиро – Ж. Монне и генерал Жорж. К этому времени под антинацистскими лозунгами смогли объединиться обе Франции: «антифашистская Франция де Голля, опиравшаяся на внутреннее Сопротивление, и вишисты из колоний, поддержанные американцами» и ориентирующиеся на Жиро[278].

Несмотря на откровенную антиголлистскую позицию президента США Рузвельта и периодические выпады против де Голля со стороны английского премьер-министра Черчилля, генерал осенью 1943 г. обошел своего политического конкурента Жиро и единолично возглавил ФКНО, а затем и Временное правительство[279]. Он умело играл на противоречиях союзников по антигитлеровской коалиции; пытался расширить французские вооруженные силы и их активность в операциях союзников на различных театрах военных действий и ввести Францию в круг держав-победительниц, чтобы обеспечить ей достойное место в послевоенной Европе[280]. В речи 12 сентября 1943 г. в Оране де Голль заявил: «Что стало бы с миром и на этот раз, если бы французская нация не осталась верной духу свободы? Вот почему Франция, сознавая, чем она обязана своим друзьям и чем её друзья обязаны ей, полна решимости не только обрести своё величие, и она чувствует, что обладает достаточными силами для этого, – но обрести его в мире справедливости и здравого смысла. Франция претендует, в общих интересах, на подобающую ей роль в общем урегулировании в связи с приближающейся развязкой военной трагедии»[281]. А 8 октября 1943 г. в освобожденном вооруженными силами ФКНО Аяччо генерал утверждал, что «Франция, несмотря на постигшие её бедствия, не утратила сознания того, что она собою представляет, то есть что она является великой державой. Отсюда её глубокая убеждённость в том, что умаление её прав и её достоинств было бы, во-первых, несправедливостью, а во-вторых – и это главное – ошибкой»[282].

Однако попытки де Голля восстановить международный авторитет своей страны не находили отклика у союзников, особенно у американской администрации, скептически оценивавшей вклад Франции в победу над общим врагом. Большинство французских исследователей[283]отмечают намерение руководителей США поставить освободившуюся территорию Франции под власть Союзного военного управления оккупационными территориями (АМГОТ). По свидетельству известного биографа де Голля Ж. Лакутюра, «в мае 1944 г. план Рузвельта по управлению Франции союзниками вступил в подготовительную стадию. Уже были рекрутированы агенты АМГОТ, прошедшие подготовку в Шарлоттсвилле, в Виргинии; предполагалось, что за два месяца они научатся быть префектами Шартра… По крайней мере вплоть до высадки [союзников 6 июня 1944 г. в Нормандии – Н.Н.] Вашингтон блокировал механизмы решения этой проблемы»[284].

К тому же, помимо очевидной экономической и военно-политической зависимости формировавшихся французских государственных структур от англо-американских союзников (финансовая, продовольственная, военно-техническая помощь США и Великобритании; вхождение Франции в 1944 г. после создания Бреттон-Вудской системы в орбиту доллара; подчинение французских войск союзному командованию во главе с американским генералом Эйзенхауэром; отказ Рузвельта поддержать идею формирования французского экспедиционного корпуса для борьбы с японцами в районе Тихого океана) Франция не была представлена ни на одной конференции Большой Тройки. А именно там закладывались основы послевоенного устройства, решалась важная для Франции «германская проблема» – судьба ее «наследственного врага», определялось будущее Восточной Европы[285]. Поэтому дипломатия Временного правительства, основанная на деголлевских принципах «величия» и «политики престижа», стремилась использовать европейскую идею для создания в Европе под эгидой Франции некоего объединения, способного усилить позиции Французской республики на международной арене, дать возможность ее руководству освободиться от англо-американского контроля и проводить самостоятельную политику.

Несомненное влияние на разработку концепции европейского единства на государственном уровне оказали интеграционистские идеи европейского Сопротивления, в котором особую активность проявили французские антифашисты.

Проекты французских участников движения Сопротивления, изучавшие различные аспекты объединения Европы на демократической и пацифистской основе, отвергали любые формы национально-государственной замкнутости, столь очевидно скомпрометировавшей себя в двух мировых войнах. Из антифашистского подполья будущая освобожденная и возродившаяся Европа виделась их разработчикам федерацией демократических государств, солидарной, свободной от националистических предрассудков, отстаивавшей социальную справедливость и права человека[286]. Арестованный в 1940 г. правительством Виши и затем интернированный в Бухенвальд лидер французских социалистов Л. Блюм в своей написанной в плену книге «В масштабах человечества»[287] призвал европейцев «лимитировать суверенитет национальных государств», ведущий к национальному эгоизму, и обосновывал необходимость учредить европейскую федерацию как «прелюдию» к появлению мировой организации. Блюм рассматривал ее в качестве единственной гарантии мира, демократии и глубоких общественных реформ, настаивая на формировании федерального правительства, поддерживаемого общеевропейскими армией и судом. Схожие мысли высказывал видный участник движения Сопротивления и лидер буржуазно-католической группировки «Комба» А. Френей. По его утверждению, Европа «будет организована на базе соблюдения принципов Свободы, Равенства и Братства» и сможет «погасить» безудержный национализм суверенных государств, приведший к войне»[288]. В движении Сопротивления только Французская коммунистическая партия не поддерживала проекты объединения Европы, предостерегая антифашистов от формирования европейскими странами антикоммунистического блока.

Вопрос, который непременно возникал при обсуждении планов послевоенного европейского объединения, касался будущего Германии. Участники французского Сопротивления хотели «наказать» ее, «взорвать изнутри», расчленив на отдельные мелкие государства[289]. Однако к 1943 г. их позиция изменилась: стали раздаваться голоса в пользу создания «немецкой федерации» и ее включения в общеевропейскую на основе франко-германского сближения. Многие французские антифашисты, в частности Л. Блюм, указывали на то, что расчленение Германии таит в себе опасность возрождения национального реваншизма: «нельзя уничтожить народ, язык, традицию, легенду. Злоупотребление властью порождает желание реванша». Блюм предлагал решить германскую проблему путем включения Германии в «достаточно сильное международное объединение, способное дисциплинировать ее и, если будет нужно, усмирить»[290]. Видные участники Сопротивления, левоцентристы А. Френей и А. Филип в начале 1944 г. призывали европейцев «сотрудничать с теми немцами, которые не являются нацистами»[291]. Многие бойцы Сопротивления полагали, что безопасность Франции и Европы в целом должна базироваться на мощном франко-советском союзе – «окружении» Германии, определенном сообщничестве Парижа и Москвы, противостоящем, но не враждебном англо-американцам, поскольку те были склонны к изоляционизму и опасным иллюзиям в отношении Германии»[292].

В целом, французское Сопротивление было больше озабочено проблемами денацификации и демократизации Германии, возвращением ее в «европейское лоно», чем вопросами послевоенных немецких границ и судьбой развитых промышленных районов Рура и Саара. Тем более, что по планам многих французских антифашистов-подпольщиков, эти территории должны были стать частью западноевропейской федерации, ее «передовыми промышленными рубежами».

Разработка проектов учреждения послевоенного европейского объединения велась под руководством де Голля и в ФКНО. На самом деле начало обсуждения планов послевоенной организации Европы, в которых участвовал будущий председатель Временного режима де Голль, относится ко времени его пребывания в Лондоне (с июня 1940 по конец мая 1943 гг.), где находились многие европейские правительства в изгнании. Генерал Сикорский, глава польского правительства в изгнании, например, предлагал представителям Чехословакии, Норвегии, Бельгии, Нидерландов, Люксембурга, Греции, Югославии и «свободным французам» организовать «на основе региональных федераций … европейское сообщество, исходящее из принципов свободы и порядка»[293]. Переговоры продолжались в течение 1942 г., но в 1943 г. прервались. Министр иностранных дел бельгийского правительства в изгнании П.-А.Спаак выдвинул другой вариант послевоенного обустройства Европы, связав его с заключением экономического, политического и военного союза Франции, Бельгии и Голландии с опорой на их колониальные империи. Другой бельгийский политический деятель П. ван Зееланд призывал к таможенному и валютному союзу Западной Европы.

В декабре 1942 г. Французский национальный комитет (ФНК) в Лондоне по поручению де Голля подготовил ряд документов относительно экономического восстановления Европы после войны. По утверждению французского исследователя Ж. Боссюа, в одном из них речь шла о создании Федеральной резервной системы «на европейский лад»[294]. В том же 1942 г. директор экономического отдела комиссариата по международным делам ФНК Э. Альфан писал де Голлю в докладной записке о том, что после войны для Франции будет «особенно своевременным» заключение «регионального экономического союза с государствами Западной Европы»[295]. Это соглашение подразумевало введение свободного перемещения товаров, общих таможенных тарифов, единой валюты. Альфан придал своему проекту завершённую форму к августу 1943 г., а 17 сентября выдвинул идею учредить общеевропейские ведомства, ответственные за отдельные экономические секторы и управляющие таможенным союзом Франции и Бенилюкса. «Экономический союз» должен был включить «все страны Европы кроме СССР». Более того, Альфан полагал, что подобное объединение является предпосылкой к формированию мирового союза. Однако Великобританию в таможенный союз на начальном этапе он предлагал не приглашать.

Став 3 июня 1943 г. одним из сопредседателей ФКНО, де Голль и его комиссар по международным делам Массигли дали сотрудникам комиссариата директиву проанализировать различные варианты развития Западной Европы после поражения Германии. Собственно говоря, с этого момента и начинаются политические дискуссии внутри ФКНО по проблеме будущего европейского устройства, включавшие в себя такие вопросы, как участие Великобритании в интеграционном объединении; роль наднациональных органов; будущее Рейнской области и Германии в целом.

Следуя указаниям де Голля изучить возможности послевоенного объединения Европы, 5 августа 1943 г. комиссар по делам вооружений и снабжения Ж. Монне, тесно связанный с американской администрацией и некоторое время рассматриваемый ею как «человек Жиро», но постепенно склонявшийся к поддержке де Голля, подготовил свои размышления о будущем Европы для их обсуждения в ФКНО. В них он доказывал целесообразность создания наднациональной федерации на основе европейского экономического взаимодействия: «Не будет мира в Европе, если государства восстановятся на базе национального суверенитета с вытекающими отсюда стремлениями к политическому превосходству и экономическому перфекционизму. Если страны Европы снова займут позицию изоляции и конфронтации, снова станет необходимым создание армий… Социальные реформы будут остановлены или замедлены военными расходами. И Европа снова начнёт жить в состоянии страха. Страны Европы слишком ограничены размерами своей территории, чтобы обеспечить своим народам максимально возможное процветание. Им нужны более обширные рынки. Процветание и соответствующий прогресс в социальной сфере требуют объединения европейских государств в некую федерацию или «европейское целое», которое обеспечило бы их экономическое единство. Другие страны, такие, как Англия, Америка, Россия, имеют свои жизненные сферы, в которых они могли бы до поры до времени существовать. Франция связана с Европой. Ей из Европы никуда не деться… От решения европейской проблемы зависит жизнь Франции»[296].

Тогда же, летом 1943 г., состоялись переговоры Массигли со Спааком по поводу предложенного им ранее проекта «объединения Франция-Бельгия-Нидерланды». Они закончились безрезультатно в связи с признанием Массигли, что «экономическое положение Франции делает эту проблему очень сложной»[297]. Он довольно скептически относился и к планам сторонников наднациональной интеграции, указывая на утопичность их намерений «ограничить и отказаться от части национального суверенитета путём замены национальных сил на систему международных сил на службе у международного организма суверенитетов»[298]. Мемуары Массигли свидетельствуют о том, что осенью 1943 г. в рамках обсуждения под руководством де Голля вопросов внешней политики ФКНО всё чаще всплывала проблема формирования экономического «западного объединения»: что это будет – таможенный союз, западная федерация, к которой присоединились бы политически и экономически Рур и Рейнская область? Следует ли создавать наднациональные органы? Какую реакцию американцев и англичан нужно предвидеть? Сам Массигли считал необходимым воссоздать довоенный англо – французский союз, сделав его основой будущего европейского сообщества. Что касается де Голля, то во всех его выступлениях, так или иначе касавшихся проблемы европейского объединения, красной нитью проходит идея о главенствующей роли в нем Французской республики[299].

[244] Ibidem.

[245] Rémond R. Op. cit. P. 282. Ж.-П. Азема утверждает, что по крайней мере четверть населения Парижа осталась в городе, особенно в народных кварталах. См.: Azéma J.-P. Op. cit. P., 2000. P. 119.

[246] См.: Willard G. La drôle de guerre et la trahison de Vichy. P., 1960.

[247] Смирнов В.П. «Странная война» и поражение Франции. М., 1963. С. 340.

[248] Смирнов В.П. Две войны – одна победа. М., 2015. С. 233.

[249] Knapp A. Op. cit. P. 19.

[250] Azéma J.-P. Op. cit. P., 2000. P. 118.

[251] Rémond R. Op. cit. P. 282.

[252] Azéma J.-P. Op. cit. P., 2000. P. 118.

[253] Ibidem.

[254] Rémond R. Op. cit. P. 282.

[255] Ibid. P. 283.

[256] Azéma J.-P. Op. cit. P., 2000. P. 117.

[257] Duroselle J.-B. Op. cit. P. 215.

[258] Crémieux – Brilhac J.-L. Op. cit. V. 1. P. 714.

[259] Azéma J.-P. Op. cit. P., 2000. P. 132.

[260] Hoffman S. Op. cit. P. 140.

[261] Ibid. P. 141.

[262] Gaulle Ch. de. Mémoires de guerre. T. 1. L’Appel. P., 1954.

[263] Bloch M. Strange Defeat: A Statement of Evidence Written in 1940. London, 1949.

[264] Blum L. A l’échelle humaine. P., 1945.

[265] Hoffman S. Op. cit. Р. 143–144.

[266] Ibid. Р. 144.

[267] Ibid P. 144–145.

[268] См. речь де Голля 18 июня 1940 г. по: Gaulle Ch. de. Discours et messages. Pendant la guerre. Juin 1940 – Janvier 1946. V. 1. P., 1970. P. 3–4.

[269] Knapp A. Op. cit. P. 277.

[270] Rioux J.-R. La France de la IV République. P., 1980. T. 1. P. 264.

[271] Frank R. Le Front populaire a-t-il perdu la guerre? // L’Histoire. Juillet – août 1983. P. 377.

[272] Впервые опубликовано: Наумова Н.Н. Де Голль и планы послевоенного объединения Европы // Преподавание истории и обществознания в школе. 2016. № 2. С. 3–15.

[273] См., напр., Barrès Ph. Charles de Gaulle. P., 1964; Berstein S. Histoire du gaullisme. P., 2001; Charlot J. Le gaullisme d’opposition. 1946–1958. P., 1983; Dictionnaire De Gaulle. Sous la dir. de C.Andrieu, Ph. Braud, G. Piketty. P., 2006; Gallo M. De Gaulle. V. 1–4. P., 1998–1999; La Gorce P.-M. de. De Gaulle. P., 2000; Lacouture J. De Gaullе. V. 1–3. P., 1984–1986; Touchard J.-R. Le gaullisme. 1940–1969. P., 1978; Антюхина-Московченко В.И. Шарль де Голль (1980–1970) // Новая и новейшая история. 1971. № 3–6; Арзаканян М.Ц. Де Голль. М., 2007; Молчанов Н.Н. Генерал де Голль. М., 1972, 1980, 1988 и др.

[274] См. подр.: Наумова Н.Н. Эволюция европейской идеи // Преподавание истории и обществознания в школе. 2014. № 10.

[275] Обичкина Е.О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози (1940–2012). М., 2012. С. 7.

[276] См. подр.: Crémieux-Brilhac J.-L. De Gaulle, la République et la France libre. P., 2014; Roussel E. Charles de Gaulle. P., 2002.

[277] См. подр.: Смирнов В.П. Движение Сопротивления во Франции в годы Второй мировой войны. М., 1974.

[278] См. подр.: Смирнов В.П. Де Голль и Жиро // Новая и Новейшая история. 1982. № 2.

[279] См. подр.: Roussel E. Op. cit.; Смирнов В.П. Указ. соч.

[280] См. Голль Ш. де. Военные мемуары Т. 1. М., 2003. С. 618; Т. 2. С. 591, 606.

[281] Там же. Т. 2. Документы. С. 591.

[282] Там же. С. 606.

[283] См. Lacouture J. Op. Cit. V. 1. P., 1984. P. 748–749; Broche F. l’Epopée de la France libre: 1940–1946. P., 2000. P. 596.

[284] Lacouture J. Op. сit. Р. 748–749.

[285] См. подр.: Суту Ж. Де Голль и СССР в 1943–1945 гг. // Материалы коллоквиума «СССР и Франция в Европе в годы Второй мировой войны». М., 2002.

[286] Gerbet P. La construction de l’Europe. P., 1994. P. 45.

[287] См. Blum L. A l’échelle humaine. P., 1945.

[288] Le Franc – Tireur. 1942. 25 déc.

[289] Bossuat G. Les fondateurs de l’Europe. P., 1994. P. 90.

[290] Blum L. Op. Cit. P. 91.

[291] Bossuat G. Op. сit. P. 91.

[292] Обичкина Е.О. Указ. соч. С. 15.

[293] Gerbet P. Op. сit. P. 45–46.

[294] Bossuat G. L’Europe des Français. 1943–959. La IV République aux sources de l’Europe. P., 1996. P. 29.

[295] О европейских планах Э.Альфана см. подр.: Ibid. P. 30–31.

[296] Монне Ж. Реальность и политика. М., 2001. С. 271.

[297] Massigli R. Une comédie des erreurs. P., 1978. P. 29.

[298] Ibidem.

[299] См. подр.: Dictionnaire De Gaulle. P., 2006. P. 576–577.