Нанкинская резня: читать начало книги онлайн

Сказать, что японцев ошеломило прибытие Перри, было бы серьезным преуменьшением. «Аналогично бы выглядела ситуация, если бы астронавты объявили, что к Земле летят странного вида космические аппараты»[23], – писал о случившемся историк Сэмюэль Моррисон. Перепуганные аристократы Токугавы приготовились к сражению, попрятали свои драгоценности и в панике совещались между собой. Но в итоге у них не осталось иного выбора, кроме как признать превосходство американской военной технологии и принять делегацию. Посредством этого единственного визита Перри не только вынудил Токугаву подписать договор с Соединенными Штатами, но и открыл двери для японской торговли с другими странами, такими как Британия, Россия, Германия и Франция.

Унижение, испытанное этим гордым народом, оставило после себя осадок в виде яростного негодования. Некоторые члены японской властной элиты тайно выступали в поддержку немедленной войны с западными державами, но другие призывали к благоразумию, утверждая, что эта война ослабит лишь Японию, но не иноземцев. Те, кто занимал последнюю позицию, убеждали власти умиротворить пришельцев, учиться у них и спокойно планировать возмездие:

Поскольку мы не равны иноземцам в механическом искусстве, следует установить взаимоотношения с другими странами, учиться их умениям и тактике, а когда [японские] нации станут едины, как одна семья, мы сможем отправиться за границу и отдать земли в иноземных странах тем, кто отличился в бою; солдаты будут соперничать друг с другом, показывая свое бесстрашие…[24]

Хотя подобный взгляд не преобладал, слова эти оказались пророческими, поскольку описывали не только стратегию, которой следовала Япония, но и долгосрочные горизонты для тех, кто рассматривал жизнь с точки зрения государства, а не отдельных людей.

Не имея перед собой четкого плана, клан Токугава решил наблюдать и ждать – и этим решением подписал смертный приговор своему правлению. Проводившаяся сёгуном политика умиротворения, столь отличавшаяся от того, что он ранее требовал от своих преданных сторонников, вызывала у многих недовольство и служила оружием для его противников-ястребов, которые считали благоразумную реакцию сёгуна не более чем подобострастным раболепием перед иностранными варварами. Убежденные, что сёгун лишился своего мандата на правление, мятежные кланы заключили союзы с целью свержения режима и восстановления власти императора.

В 1868 году мятежники одержали победу под флагом императора Мэйдзи и разожгли революцию с целью преобразовать лоскутное одеяло враждующих феодальных владений в современную могущественную Японию. Они возвели культ солнца Синто в ранг государственной религии и использовали императора как национальный символ, чтобы покончить с межплеменными распрями и объединить все острова. Полное решимости достичь в конечном счете победы над Западом, новое имперское правительство приняло самурайскую этику бусидо в качестве морального кодекса для всех граждан без исключения. Внешняя угроза стала дальнейшим поводом для очищения и единения кланов. В эпоху, известную позднее как «революция Мэйдзи», по всей Японии звучали националистические лозунги, такие как «Почитай императора! Изгони варваров!» или «Богатая страна, сильная армия!».

С удивительной быстротой японцы устремились в современность – в научном, экономическом и военном отношении. Правительство отправляло лучших студентов изучать науку и технологии в западные университеты, подчинило себе промышленность, создавая военные заводы, и сменило разрозненные феодальные войска на национальную призывную армию. Оно также тщательно анализировало военные системы Соединенных Штатов и Европы, отдавая предпочтение немецкой. Но знание западных технологий и оборонительных стратегий, привезенное обучавшимися за рубежом студентами, разрушило былую уверенность страны в японском военном превосходстве, вызывая глубокие сомнения в неизбежности победы в ее будущем поединке с Западом.

К концу XIX века Япония была готова поиграть мускулами, проверяя свою новую силу на азиатских соседях. В 1876 году правительство Мэйдзи отправило в Корею флотилию из двух канонерок и трех транспортов, вынудив корейское правительство подписать торговый договор, – это очень напоминало то, к чему Перри вынудил Японию.

Затем последовало столкновение с Китаем из-за Кореи. По договору 1885 года Корея становилась совместным протекторатом Китая и Японии, но не прошло и десятилетия, как разразилась война после попытки Китая подавить корейский мятеж, поддерживаемый японскими ультранационалистами. В сентябре 1894 года, всего через шесть недель после объявления войны, японцы не только захватили Пхеньян, но и сокрушили в море китайский северный флот. Правительство Цин было вынуждено подписать унизительный для себя договор Симоносэки, по которому китайцы должны были выплатить японцам 200 тысяч лянов в качестве репарации и отдать Японии Тайвань, Пескадорские острова, провинцию Ляодун в Маньчжурии и еще четыре порта. Позднее эти события были названы первой китайско-японской войной.

Триумф Японии мог бы быть полным, если бы его позднее не омрачило вмешательство западных держав. После войны японцы получили крупнейший военный трофей – полуостров Ляодун, но вынуждены были его отдать после трехстороннего вторжения России, Франции и Германии. Подобная демонстрация возможностей далеких европейских правительств диктовать японцам свою волю лишь укрепила решимость Японии добиться военного превосходства над западными странами. К 1904 году нация удвоила численность своей армии и обрела самодостаточность в производстве вооружений.

И данная стратегия вскоре окупилась. Япония смогла добиться военной победы не только над Китаем, но и над Россией. После русско-японской войны 1905 года, вновь захватив Порт-Артур на полуострове Ляодун и одержав морскую победу в Цусимском сражении, Япония получила половину острова Сахалин и торговое превосходство в Маньчжурии. Это был головокружительный успех для гордой страны, 50 лет страдавшей от унижений со стороны западных наций. Один из японских профессоров, явно опьяненный триумфом, подытожил настроения своей страны, заявив, что Японии «суждено расширяться и править другими нациями»[25].

В значительной степени благодаря этим успехам начало XX века стало для Японии временем эйфории. Модернизация промышленности принесла стране не только военный престиж, но и беспрецедентное экономическое процветание[26]. Первая мировая война создала огромный спрос на продукцию японского производства, в частности – сталь и чугун, а также на японский текстиль. Цены на акции японских предприятий взлетели до небес, и магнаты вышли из тени, ошеломив страну своей расточительностью. Даже японские женщины, традиционно находившиеся на вторых ролях в обществе, где всецело властвовали мужчины, проигрывали целые состояния в казино и на скачках.

Возможно, если бы подобное процветание длилось и дальше, в Японии мог бы возникнуть крепкий и многочисленный средний класс, способный сдерживать имперское военное влияние. Но вместо этого Японии вскоре предстояло столкнуться с самым катастрофическим экономическим кризисом в ее современной истории – кризисом, который уничтожил все предыдущие достижения, поставив страну на грань голода и толкнув ее на путь войны.

В 1920-е годы на золотую эпоху японского процветания опустилась тень кризиса. Когда завершение Первой мировой войны положило конец прежде ненасытному спросу на военную продукцию, японские военные заводы закрылись, в результате чего сотни тысяч людей остались без работы. Биржевой крах 1929 года в Соединенных Штатах и последовавшая за ним депрессия также привели к сокращению покупок американцами предметов роскоши, отчего серьезно пострадал экспорт японского шелка.

Важно отметить, что многие зарубежные бизнесмены и потребители в послевоенное десятилетие стали сторониться японской продукции, хотя Япония во время Первой мировой войны была их союзником. В то время как европейские нации, равно как и японская, расширили свои заморские приобретения за счет территориальных трофеев Первой мировой войны, на японскую экспансию смотрели иначе. Испытывая неприязнь к агрессивным действиям Японии в отношении Китая в первые десятилетия нового века, и еще больше – к нападкам Японии на колониальную политику в бывших немецких колониях, которые она теперь контролировала в соответствии с послевоенными договоренностями, западные финансисты начали намного серьезнее вкладываться в Китай. В свою очередь, Китай, разозленный решением предоставить Японии по Версальскому договору немецкие права и концессии на полуострове Шаньдун, организовал массовый бойкот японских товаров. Эти события еще больше навредили японской экономике, дав повод для широко распространенного среди японцев мнения, будто бы их страна вновь стала жертвой международного заговора.

Экономический спад оказался сокрушительным для рядового японского общества. Закрывались предприятия, росла безработица. Обнищавшие крестьяне и рыбаки продавали своих дочерей в публичные дома. Растущая инфляция, забастовки и чудовищное землетрясение 1923 года лишь усугубили и без того тяжелое положение.

В период депрессии в народе росло мнение, что Япония нуждается в завоевании новых территорий, чтобы избежать массового голода. Население выросло с 30 миллионов во время реставрации Мэйдзи до почти 65 миллионов в 1930 году[27], отчего Японии становилось все сложнее прокормить свой народ. С немалыми усилиями японские крестьяне увеличивали урожай с каждого акра, затем его рост остановился, и к 1920-м годам сельскохозяйственное производство вышло на уровень плато. Продолжающийся рост населения вынуждал Японию во многом полагаться на ежегодный импорт продовольствия, и между 1910-ми и концом 1920-х годов импорт риса вырос втрое. Прежде он оплачивался за счет доходов от экспорта японского металла и текстиля, но тот серьезно пострадал от сократившегося зарубежного спроса, значительной конкуренции и зачастую дискриминационных пошлин.

К 1920-м годам молодые радикалы в японской армии утверждали, что военная экспансия имеет ключевое значение для выживания страны. В своей книге «Обращение к молодежи» подполковник Хасимото Кингоро писал:

У Японии осталось лишь три пути избежать гнета чрезмерной перенаселенности… эмиграция, продвижение на мировые рынки и территориальная экспансия. Первый путь, эмиграция, закрыт для нас из-за антияпонской иммиграционной политики других стран. Второй путь… перекрывается тарифными барьерами и аннулированием торговых договоров. Что остается Японии, когда два из трех путей перед ней закрыты?[28]

Другие японские авторы указывали на обширные территории других стран, жалуясь на несправедливость, особенно с учетом того, что эти другие страны не брали всего возможного от своей земли, пытаясь добиться высоких урожаев, которые получали на своей земле японские крестьяне. Они с завистью смотрели не только на громадные территориальные ресурсы Китая, но и на западные страны. Почему, спрашивал военный пропагандист Араки Садао, Япония должна удовлетворяться 142 270 квадратными милями, большинство из которых бесплодны, для прокорма 60 миллионов ртов, в то время как страны вроде Австралии и Канады имеют свыше трех миллионов квадратных миль, чтобы кормить шесть с половиной миллионов человек каждая?[29] Подобные несоответствия территорий казались японцам несправедливыми. Для ультранационалистов Соединенные Штаты обладали одним из самых больших преимуществ: как указывал Араки Садао, США имели не только три миллиона квадратных миль своей территории, но и 700 тысяч квадратных миль колоний.

Если очевидной целью Соединенных Штатов XIX века была экспансия на запад к Тихому океану, то таковой целью для Японии XX века являлся Китай. С почти неизбежной уверенностью можно было утверждать, что однородная японская нация, бывшая о себе весьма высокого мнения, станет воспринимать социально расколотые и не имевшие жесткой власти просторы Китая как нечто, что она могла бы обратить себе на пользу. При этом алчные намерения Японии не ограничивались только Азией[30]. В 1925 году, всего через три года, после того как Япония заключила договор об ограничении морских вооружений с Соединенными Штатами, Великобританией, Францией и Италией, отводивший ей роль третьей морской державы в мире, Окава Сюмэй, национальный активист, написал книгу, в которой настаивал не только на том, что предназначение Японии состоит в «освобождении» Азии, но также и на неизбежности мировой войны между Японией и Соединенными Штатами. В заключительной главе своей книги он оказался бо́льшим пророком, чем представлял, когда предсказывал невероятное, почти апокалиптическое, сражение между двумя державами: «Прежде чем возникнет новый мир, должна случиться смертельная битва между державами Запада и Востока. Эта теория реализуется в виде вызова, который Америка бросает Японии. Сильнейшая страна в Азии – Япония, и сильнейшая страна, представляющая Европу – Америка… Этим двум странам суждено сразиться. Лишь одному Богу ведомо, когда это произойдет»[31].

К 1930-м годам японское правительство погрязло в интригах – те, кто предпочитал использовать вновь обретенные технологические умения Японии для построения лучшего общества, соперничали с влиянием тех, кто хотел использовать военное превосходство нации над ее соседями, чтобы начать зарубежные завоевания. Экспансионистская идеология получила горячую поддержку правых ультранационалистов, призывавших к военной диктатуре, которая ограничила бы личное богатство, национализировала собственность и властвовала бы в Азии. Подобными идеями подпитывались амбиции младших армейских офицеров, которые вследствие своего крестьянского происхождения и молодости естественным образом не доверяли токийским политикам, а также стремились немедленно получить доступ к власти. Хотя офицеры зачастую враждовали между собой, цель их была единой: пересмотреть принципы функционирования общества и устранить все бюрократические, экономические и политические препятствия к тому, что они считали божественной миссией Японии: отомстить европейцам и овладеть Азией.

Шаг за шагом сторонники сильной руки вынуждали умеренных политиков в правительстве идти на ряд компромиссов. Однако, разочарованные скоростью перемен, они начали строить заговор с целью свергнуть правительство. В 1931 году планировался переворот, от которого в последний момент отказались. В 1932 году группа морских офицеров организовала террористический акт в Токио, жертвой которого стал премьер-министр Инукаи Цуёси, но военное положение введено не было.

26 февраля 1936 года группа молодых офицеров устроила дерзкий путч, стоивший жизни нескольким государственным деятелям. Хотя заговор парализовал центр Токио более чем на трое суток, в конце концов он провалился и его зачинщики были заключены в тюрьму или казнены. Власть в правительстве перешла от экстремистов к более осторожной группировке, хотя важно отметить, что даже эта группировка разделяла многие из фанатичных взглядов молодых офицеров, когда речь шла о праве Японии на доминирующую роль в Азии.

Вскоре некоторым японским ультранационалистам стало ясно, что, если они хотят контролировать Китай, им нужно действовать быстро, поскольку имелись признаки того, что Китай, вынужденный подчиниться японским требованиям в 1895 году, пытается укрепиться как нация – признаки, придававшие японским экспансионистам ощущение безотлагательности их миссии.

Китай действительно воспользовался прошедшими двумя десятилетиями, чтобы преобразоваться из разваливающейся империи в развивающуюся национальную республику. В 1911 году войска мятежников нанесли поражение имперским силам Цин, покончив с более чем двумя столетиями правления маньчжуров. В 1920-е годы националисты под руководством Чан Кайши одержали победу над военачальниками Северного Китая в борьбе за объединение страны. Они также объявили своей целью аннулирование несправедливых соглашений, навязанных династии Цин иностранными державами. По мере того как движение Чан Кайши набирало силу, оно начало угрожать японским интересам в Маньчжурии и Монголии. Японцам требовалось что-то предпринять, и сделать это быстро, прежде чем Китай станет слишком могущественным, чтобы его завоевать.

С одобрения японского правительства военные начали более агрессивно вмешиваться в китайские дела. В 1928 году они организовали убийство Чжан Цзолиня, военного правителя Маньчжурии, когда он отказался с ними сотрудничать. Случившееся лишь разозлило китайский народ, устроивший новые бойкоты японских товаров.

К 1930-м годам Япония начала против Китая необъявленную войну. 18 сентября 1931 года японская армия взорвала принадлежавшую Японии железную дорогу в южной Маньчжурии, надеясь спровоцировать несчастный случай. Когда с помощью взрывов не удалось свести с рельсов поезд-экспресс, японцы вместо этого убили китайских охранников и сфабриковали для мировой прессы историю о китайских саботажниках. Этот инцидент стал для японцев оправданием захвата Маньчжурии, которую они переименовали в Маньчжоу-го и поставили там в качестве марионетки Пу И, последнего императора Китая и наследника маньчжурской династии. Захват Маньчжурии, однако, стал лишь новым поводом для антияпонских настроений в Китае, подстегиваемых активистами-националистами. Эмоции нарастали с обеих сторон, что вылилось в итоге в кровопролитие в 1932 году, когда толпа в Шанхае напала на пятерых японских буддистских священников, убив одного из них. Япония немедленно ответила бомбардировкой города, убив десятки тысяч мирных жителей. Когда бойня в Шанхае вызвала критику во всем мире, Япония в ответ изолировалась от международного сообщества и в 1933 году вышла из Лиги Наций.

Готовясь к неизбежной войне с Китаем, Япония в течение десятилетий обучала военному делу своих мужчин. Подготовка юношей к службе в японских вооруженных силах начиналась с раннего детства, и в 1930-е годы военное влияние проникло во все аспекты жизни японских мальчиков. Магазины игрушек стали, по сути, храмами войны, продавая арсеналы игрушечных солдатиков, танков, шлемов, мундиров, ружей, зенитных пушек и гаубиц. В мемуарах того времени описываются мальчишки, ведущие сражения на улицах с бамбуковыми палками вместо ружей. Некоторые даже привязывали к своей спине деревянные ящики, воображая себя героями-смертниками, взрывающими самих себя[32].

Японские школы напоминали воинские подразделения в миниатюре. Некоторые учителя и в самом деле были военными, которые рассказывали ученикам об их долге помочь Японии исполнить ее божественное предназначение, завоевав Азию и встав в ряды сильнейших в мире наций. Они учили маленьких мальчиков обращаться с деревянными моделями оружия, а тех, кто постарше, – с настоящим. Учебники стали орудиями военной пропаганды; в одном из учебников географии даже очертания Японии использовались как оправдание для экспансии: «Мы выглядим как авангард Азии, отважно выступая в Тихий океан. В то же время мы выглядим готовыми защищать азиатский континент от атаки извне»[33]. Учителя также внушали мальчикам ненависть и презрение к китайскому народу, психологически готовя их к будущему вторжению в материковый Китай. Один историк рассказывает про впечатлительного японского школьника, который расплакался, когда ему велели разрезать лягушку. Учитель ударил мальчика костяшками пальцев по голове, вскричав: «Что ты плачешь из-за какой-то паршивой лягушки? Когда ты вырастешь, тебе придется убивать сотнями!»[34]

[23] Samuel Eliot Morison, «Old Bruin»: Commodore Matthew C. Perry 1794–1858 (Boston: Atlantic – Little, Brown, 1967), с. 319.

[24] Delmer M. Brown, Nationalism in Japan: An Introductory Historical Analysis (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1955), с. 75. (цит. Брауном из: Satow, пер., Japan 1853–1864, или Genji Yume Monogatari, с. 4).

[25] Taiyo, июль 1905, цит. там же, с. 144.

[26] Там же, с. 152.

[27] Paul Johnson, Modern Times: The World from the Twenties to the Nineties (New York: HarperCollins, 1991), с. 189.

[28] W. T. deBary, ред., Sources of the Japanese Tradition (New York, 1958), с. 796–797, цит. там же, с. 189.

[29] Цит. там же, с. 189.

[30] Там же, с. 393. Дополнительные сведения об амбициях некоторых японских ультранационалистов в отношении Соединенных Штатов в ту эпоху см. в: Документы заместителя начальника штаба флота, 1882–1954, управление военно-морской разведки, разведывательный отдел – доклады военно-морского атташе, 1886–1939, ящик 525, запись 98, группа документов 38, Национальный архив. Еще в декабре 1932 года в докладе военно-морской разведки США отмечалось, что бестселлерами в Японии в основном являются книги о войне – в частности, о возможности американо-японской войны. В этом и других докладах анализируется содержание японских книг, статей, брошюр и лекций на тему японского вторжения в Соединенные Штаты. Некоторые из этих публикаций носили такие названия, как «Воздушный налет на Аляску», «Атака на Гавайи» и «Нападение на Калифорнию». Вот несколько примеров японской пропаганды начала 1930-х годов (имена взяты непосредственно из англоязычного доклада и могут быть искажены): в лекции капитана К. Мидзуно говорилось, что японская армия не только разработала стратегию нападения на Пёрл-Харбор с воздуха, но также предвидела возможность американских налетов на Токио; в книге «Япония в опасности: великая морская война в Тихом океане» Накадзима Такэси описывал сценарии победоносной войны, ведомой японцами против Соединенных Штатов посредством военно-морских сражений и воздушных бомбардировок; в книге «Растущая опасность японо-американского столкновения» вице-адмирал Сэса Танэцугу писал, что он убежден в неизбежности японо-американского конфликта; Икэдзаки Таракта представил в книге «Предопределенность японско-американской войны» компиляцию статей на тему неизбежности войны. В одном из газетных обзоров эта книга восхвалялась как «проявление страстной любви к родной стране», вместе с заверениями читателей в том, что, «если Япония обнажит меч, лживая высокомерная Америка окажется бессильной» (доклад от 3 февраля 1933 года, с. 260).

[31] Delmer Brown, Nationalism in Japan, p. 187; см. также: Okawa Shumei, «Ajia, Yoroppa, Nihon (Азия, Европа и Япония)», с. 82, пер. в: «Analyses», документ IPS № 64, с. 3–4.

[32] Tessa Morris Suzuki, Showa: An Inside History of Hirohito’s Japan (New York: Schocken, 1985), с. 21–29.

[33] Цит. в: Ian Buruma, The Wages of Guilt (New York: Farrar, Straus & Giroux, 1994), с. 191–192.

[34] Там же, с. 172.