Фантом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я поерзал на стуле и распрямил спину, ответ, как водится, был уже готов, хотя появился из ниоткуда: непонимание своего места подле Создателя и «веса» этого места по отношению к окружающим людям.

На белоснежном ковре проступили голубовато-серебристые нити, «оформившие» рисунок орнамента, ножки стула приобрели ореховый оттенок, а в позолоченных рамах стали проявляться надменные физиономии царственных особ и слегка грустящих мадонн с пухлыми младенцами на руках.

Я, довольный собой и происходящими вокруг метаморфозами, улыбнулся, и тут же, как по команде, сильнейший порыв ветра (в комнате без окон сквозняк показался мне весьма подозрительным явлением) потушил свечи, в мгновение ока погрузив обратно во тьму всю созданную мной красоту, а в коридорной двери предательски щелкнул замок. Скорость, с которой меня накрыла новая волна страха, не дала и шанса на принятие решения, тело вросло в стул, а дыхание… Не было никакого дыхания, я просто окаменел. В комнате точно кто-то находился, его присутствие, незримое, но вполне осязаемое, передалось моей коже уплотнением воздуха, так жертва, не видя хищника, за доли секунды до атаки вдруг осознает свою обреченность. Страх быть убитым, а в том, что меня посетило именно это чувство, сомнений не оставалось, что вот сейчас некто подкрадется сзади и коротким, но точным ударом прервет сердцебиение, перережет горло, раскроит череп, да мало ли что придет в голову тому, кто затаился перед прыжком, парализовал.

Я, полностью обездвиженный, начал читать про себя «Отче наш», и слезы потекли по щекам безудержно и обильно, обгоняя картинки из детства, юности, обрывки лиц и событий, слова, сказанные, а по большей части спрятанные за пеленой ложного стыда и оттого так и не произнесенные. После слов в молитве о Лукавом я разрыдался в голос, и таинственный убийца вдруг удалился через ту же дверь, что и вошел, напомнив о своем визите негромким щелчком замка.

Аттракцион перебарщивает с темнотой, подумал я, всматриваясь в черноту, окружившую меня в очередной раз, и, кстати, переигрывает с однообразием. Глаза понемногу привыкли к отсутствию освещения, и я смог различить очертание двери, к которой мне следовало, по замыслу автора этой шутки, двигаться. Страх темноты неторопливо отступал, я сделал шаг в нужном направлении, но приглушенный вскрик за дверью вновь без труда поверг мою смелость, почти позабытые мурашки снова помчались по телу обезумевшим табуном, сердце застучало, ноги налились свинцом — ожидаемая традиционная реакция труса на, увы, даже не опасность, а ее предчувствие.

Голос, что услышал я, показался знакомым. В разное время он мог напомнить мне интонации матери, сестры, любимой или дочери. Отчего же здесь, в этой комнате, я страшусь собственной смерти, когда за стеной опасности подвергается близкий человек? Вот он каков, страх от осознания гибели родного, превалирующий над жалкими трепыханиями сознания о сохранении собственной шкуры. Злость, вечная моя спутница, «схватив» за руку, потянула к двери, и я, не помня себя от заполнившего гнева, ворвался в соседнюю комнату, скорее, в страстном порыве вырвать из рук ревнивого Отелло Дездемону, уберечь от языков пламени храбрую Жанну и убедить Изольду не видеть черное там, где есть белое. Она (комната), как и следовало ожидать (зазывала экономил на обстановке), оказалась полупустой. Судя по кривоногой кушетке и маленькому туалетному столику, помещение служило хозяину Дома будуаром. Напротив окна (наконец-то) висело круглое венецианское зеркало в кованной рамке. И, о насмешник разум, я, герой, только что избавившийся от страха смерти, выдохнувший все напряжение момента (надо признать талант устроителя сего действа, подводящего клиента физиологически и эмоционально к нужному ему катарсису), тут же обрел новую фобию — страх того, что увижу в отражении: испуганную, перекошенную физиономию, вспотевший лоб, выпученные от ужаса глаза, сальные, безвольно повисшие волосы, сюртук помятого вида и весь в пыли.

Сделать шаг и заглянуть в зеркало, чтобы узреть там жалкого вида человечишку, неудачника с сомнительной внешностью, бедное существо, презираемое женщинами и собаками? О нет, пусть вдребезги разлетятся все поверхности, способные отражать свет от ненавидимых мной же собственных очертаний. Я стоял в стороне, под таким углом, чтобы не видеть свое отражение, зато в зеркале прекрасно определялась следующая дверь, а поскольку ключа в этом помещении не наблюдалось, стало быть, именно она моя цель. Я уже начал подумывать, что просто пройду мимо зерцала отвернувшись, да и дело с концом, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд, идущий от двери, точнее из замочной скважины. Очередной статист (а кто же еще) готовит мне там новую пакость, следуя инструкциям зазывалы, рассуждал я, пристально всматриваясь в крохотную амбразуру, и новый страх пропущенной волной «сбил меня с ног». Да плевать, понравлюсь я себе или нет, таким уж уродился, но вот как я выгляжу в чужих глазах? А если за дверью девица привлекательной наружности, а такие, как правило, остры на ум и язвительны на язычок, и что она видит? Мне захотелось закрыть лицо руками, отвернуться, спрятаться за кушеткой, а лучше провалиться сквозь землю. Гнев, ну как не назвать его палочкой-выручалочкой, снова стал на мою сторону, пойду-ка я к ней, пока не спряталась, за какой-нибудь тайной дверцей или ширмой, и спрошу прямо, что она думает обо мне (в части внешности).

Я ринулся к двери, как отчаянно срываются в атаку на более многочисленного противника зажатые в окружении войны, дабы не победить, но продать свои жизни подороже, но все же у зеркала притормозил и смело глянул в его полированный лик — ничего такого, в чем я пытался убедить себя мгновение назад, не было — человек как человек. После чего, окрыленный успехом, в три прыжка достиг нужного рубежа и с воплем «ура» ворвался на вражеские позиции.

Противник, в лице воображаемой статистки, подготовился на славу, дверь оказалась заперта, на что я не рассчитывал вовсе, и мое бедное тело в полуобморочном состоянии рухнуло на пол, покрываясь на глазах одной большой сине-фиолетовой гематомой.

Господи, застонал я, где же мое чувство самосохранения, ну почему я не подумал о… коварстве мира. Страх боли шипящей гадюкой обернулся вокруг сердца. Я, хоть и постанывая, тем не менее с удовольствием возлежал недвижимым, «просматривая» внутренним взором ушибленные места и жалел, жалел и еще раз жалел себя, при этом боль покидала меня, уступая пространство мысли о том, что сам страх боли есть всего лишь предположение, ожидание, предсказание самому себе, когда же контакт случился, страх исчезает, оставляя саму боль, обнаженную и всегда проходящую. Рассуждения эти успокоили меня, я, вполне удовлетворенный и почти не испытывающий телесных мук, повернулся на бок и… уперся взглядом в огромного паука, затихшего под дверью и, судя по его красным рассыпанным по мохнатой морде глазенкам, не желавшего отдавать свои позиции, занятые в дверной щели заранее.

У меня засосало под ложечкой, страх перед насекомыми, особенно членистоногими, довольно частое явление у людей. Конечно же, перечисляя в уме присущие мне фобии, я вспомнил и об этой, а невероятно памятливый (или профессиональный) зазывала откопал где-то противное создание и сунул мне его под нос. Хорошо работает, подлец, вскакивая на ноги в благоговейном ужасе, решил я, и облокотился на ручку, полагая, что дверь все еще заперта. К моему искреннему удивлению, она свободно распахнулась, даже не скрипнув, а вместе с ней, так же непонятно, испарилось и восьмилапое чудовище. Напоследок меня передернуло от воспоминаний недавнего свидания, но гнев (скоро начну молиться на это качество) подсунул свой аргумент: выполз бы он на тебя, а ты ногой, желательно обутой, чтобы не замараться, его сверху, и всех дел.

Моя арахнофобия улетучилась, тем паче, что я снова очутился в новом коридоре, из которого на второй этаж вела роскошная лестница. Довольно быстро достиг я первой ступени, благо высокие, прозрачные окна давали достаточно света на лестничный марш, а гобелены светлых тонов и практически белые ковры на полу создавали эффект нахождения в чистом, наполненном солнцем зимнем лесу. Улыбаясь во весь рот по причине свободной дороги и отсутствия завывающих и неприятно шаркающих ногами в темноте статистов, я собрался уже было взбежать, взлететь, вознестись наверх, как вдруг взгляд мой упал на пожелтевший лист манускрипта в рамке под стеклом, висевший у первой ступеньки на уровне глаз, текст которого, тем не менее, был представлен на вполне современном языке и гласил следующее: «В конце любого подъема, на всякой, даже самой малой вершине, путника ждет вопрос, ответ на который рождает либо новый пик, либо падение с прежнего». Я безвольно опустился на ступень. Надо полагать, по задумке зазывалы, на верхней площадке ряженный в профессорскую мантию и парик неуч-статист встретит меня с перечнем вопросов (правильные ответы, естественно, ему известны заранее) и начнет унижать, с ухмылкой превосходства на безусой физиономии, цитатами философов древности и сложнейшими математическими выкладками современных ученых в области… даже не хочу думать об этих областях.

Настроение мое резко изменилось, да, страх незнания, вероятность выглядеть глупо не привели к дрожи в ногах, но некоторое давление в висках ощущалось явственно. Сначала я не смогу ответить на вопросы викторины в этом безумном Доме, затем запнусь в объяснениях сыну, откуда берутся дети, после чего буду бледно выглядеть на каком-нибудь научном форуме, одетый в униформу швейцара, и, наконец, о венец всей моей жизни, проглочу свой язык, представ перед Спасителем на Страшном суде.

Я поднял голову вверх, на площадке второго этажа, а с моего места уныния она прекрасно просматривалась, никого не было. Не глупее других, решил я и, дальше не раздумывая о будущем, затопал к намеченной цели.

Прямо напротив выхода с лестничного марша, в мраморном багете, место от пола до потолка занимало гигантское зеркало, посему свое появление я смог лицезреть во всех подробностях, кратно размерам подступенков: сначала возникла верхняя часть лица, затем вся голова, шея, половина торса, торс целиком и так далее, пока собственной персоной я не ступил на площадку, полностью поглощенную доминантой Его Величества Зерцала. В отражении его благородного лика я заметил за спиной, на противоположной стене, две двери. Обернувшись к ним, я увидел надпись ровно над верхними наличниками: «За правой дверью — нищета, за левой — сытая еда, к ключу ведет и та и та, но где какая, вот беда».

Я усмехнулся, для дураков, что ли? Вот право, вот лево, и развел, немного картинно, вдруг кто-то наблюдает в специальный глазок, руками, повернувшись вокруг себя. Бац, я во все глаза смотрел на Зерцало, Его Величество во всю плоскость — на меня, при этом двери за моей спиной поменялись местами. Черт, зазывала оказался не так прост. В зависимости от того, где находиться, на последней ступени или возле дверей, эти дубовые стражи легко обменивали «право» на «лево» и входящий либо получал все, либо ничего. Откровенно признаться, я запаниковал. Страх нищеты, голода, лишений, вечного стояния в рваных одеждах под холодным дождем и разглядывания озаренных светом и наполненных музыкой окон ресторанов, где галантные мужчины, пахнущие дорогими сигарами, ведут в танце восхитительных дам, едва касаясь их холеных, обнаженных плеч и улыбаясь во весь рот блеску их бриллиантовых колье, а столы уставлены яствами и винами, искрящимися в сиянии хрустальных люстр и счастливых, опьяненных жизнью глаз, обуял меня. Я категорически не желал открывать вход в мир дырявых крыш, пустых мисок и болезненных жен, прижимающих к тощим персям таких же болезненных детей.

Если сомнения в собственных умственных способностях не вывели меня из равновесия, то возможность прикоснуться к голодной действительности быстро начала с покалываний внизу живота, а затем надавила, и серьезно, на печень. Моя кисть металась от ручки к ручке, справа налево, и казалось, этому маятниковому движению не будет конца.

— Прочти еще раз, — прозвучало, как гром среди ясного неба, за спиной.

Ужас, животный, всепоглощающий, не дав мне и секунды на размышления, просто вдавил в правую дверь, которую я тут же захлопнул и припер всем телом. Ей-богу, так страшно в этом доме еще не было. Некоторое время я прислушивался к звукам в коридоре (они отсутствовали напрочь) и не обращал внимания на помещение, в котором очутился. Наконец, убедившись в том, что за дверью ничего вредного не происходит и испугавший меня сотрудник аттракциона неслышно удалился, я, облегченно выдохнув, огляделся. Небольшого размера комната выглядела как… кухня в жилище нищего: простой деревенский стол, косоногий стул, кусок хлеба и глиняная кружка с водой, все убранство — пустые стены, покосившееся окно, забитое досками, и еще одна дверь напротив меня. Интересно, задумался я, это обещанная сытая еда или нищета, припомнив надпись в коридоре. Впрочем, какое мне дело, я не нахожу ключа, но вижу следующую дверь, ничто, по крайней мере пока, мне не мешает двигаться дальше, за искомой целью. Свет пробивался через щели в досках в достаточном количестве, и я смело направился к столу, но тихий скрип за спиной снова заставил меня окаменеть, под сердцем заныло, а ладони покрылись испариной. Гнев, конечно же, порок, но о чудо, что ты есть у меня, закипая от злости, я развернулся и, не помня себя от заполнившего мое сознания чувства, рванулся к двери в надежде поймать надоевшего до смерти статиста. Вылетев, как разгневанный дракон из гнезда, у которого мелкий воришка украл яйца, я успел заметить тень, юркнувшую в соседнюю дверь, и с победоносным воплем: «Попался» — выполнил великолепный прыжок, успев зацепиться за ручку закрывающейся створки.

У статиста не было ни малейшего шанса уйти от меня, но… он ушел. Ворвавшись в комнату, я обомлел, это была точная копия соседней, со столом, стулом, хлебом и кружкой, но, увы, без работника этого загадочного заведения. Добраться до второй двери он не мог, если, конечно, это не был сам Дьявол, спрятаться негде, и тем не менее в кухне было пусто.

Мое искреннее удивление, вперемешку с возмущением, прервала неожиданная мысль: если комнаты одинаковы, то в чем различие, по мнению автора надписи, между нищетой и голодом. Судя по всему, после некоторых раздумий, решил я, он различий не делал, видимо имея ввиду, что страх нищеты ничем не отличается от самой нищеты (как состояния), даже при наличии достатка, конечно же, с точки зрения сознания.

Возможно, зазывала, а в том, что все это безумство его рук дело, я не сомневался, был прав. Что ж, вот дверь, три шага, а за ней ключ, чего же я жду? Успокоившись окончательно, я подошел к последнему рубежу и потянулся к ручке — на двери висела табличка, не заметная в полумраке издали.

«Ни один волос не падет с головы твоей без ведома Его» — гласила надпись на ней, и я, полностью согласившись с текстом, вошел внутрь. По цилиндрической форме стен стало ясно, что я нахожусь внутри эркера: каменный пол, каменные стены, сводчатый, купольный потолок и единственное узкое окно, более походившее на бойницу, встретили меня суровым молчанием, не скрывая от глаз своего сокровища, — ключ, обычная латунная болванка, лежал на самом видном месте, на подоконнике. «И все?» — только успел подумать я, как входная дверь хлопнула, отвесив мне вместо воздушного поцелуя воздушную оплеуху, и замок щелкнул трижды.

— Гад, — вырвалось у меня в адрес подкараулившего зазывалы, уже понимая, что я в западне. Ваш покорный слуга еще с минуту отчаянно дергал дверную ручку, колотил кулаками и ногами по бездушному дубовому полотну и напоследок, выбившись из сил, смачно плюнул в замочную скважину.

Страх лишения свободы, вот чего добивался организатор злой шутки, думал я, глядя через ущербное, обрамленное решеткой из стальных прутьев оконце вниз, на пребывающую в дневном свете безмятежную землю.

А что если все так задумано и дни мои закончатся здесь, в этих стенах, не в качестве кары за несовершенное преступление, не как судебная ошибка, а как воля насмешника, поймавшего в расставленные сети несчастную рыбу и бросившего ее на песок не с целью пропитания, а просто понаблюдать за муками.

Мысль эта показалась мне глупой от отчаяния, но иного в голову не приходило, и я метался по эркеру, словно выспавшийся щегол по клетке, чтобы измучившись от бесплодных попыток избавления снова (и в который раз) упасть без сил. Меряя шагами скромное расстояние от бойницы до двери, я, как заклинание, бубнил под нос: «Страх лишения свободы, страх лишения свободы», пока неожиданно для себя не закончил фразу: «Блокирует саму свободу». Иной раз всего три слова производят эффект взорвавшейся звезды и приводят к истине моментально. Лежащий в моей ладони ключ я вставил в замок своей тюрьмы и, провернув его трижды, преспокойно отворил ее. Если бы в этот миг передо мной предстал статист в маске вампира и с острыми лезвиями вместо ногтей, прицепленных на перчатки, то не заставил бы меня даже ойкнуть. Обратный путь через кухню, мимо Его Величества Зерцала, вниз по лестнице, сквозь знакомые комнаты и коридор до входной двери занял минуту, не более. Я проследовал через ставший почти родным Дом страхов моих беспечным, размеренным шагом, насвистывая любимую мелодию и скалясь во весь рот (вот удивлялись те, кто подсматривал за мной, если таковые были вообще).

Выйдя на улицу, я захлопнул дверь и повернул ключ.

— Понравилось? — прозвучал знакомый голос.

Я обернулся к зазывале в котелке: