— Я в душ, — пробормотала она.
— Постой, — произнёс Фишер, закрывая холодильник. Он поставил свой стакан с апельсиновым соком на стойку. — Что происходит между тобой и Троем?
Она оглянулась на присутствующих в комнате — их лица были застывшими, и её кожу закололо, словно крошечными ледяными осколками. Знают ли они, что всё это ложь, и если да, то откуда? О, пожалуйста. Нет, нет. Им осталось продержаться ещё всего лишь два дня. Всего два, и всё опять вернулось бы на круги своя. Стало бы мрачным, скучным и обыденным. Она посмотрела на Хизер, но её сестра только пожала плечами.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Камрин, надеясь, что никто не заметил её дрожи.
— Трой спустился вниз этим утром, утверждая, что не голоден и просто хочет пробежаться.
Камрин в шоке смотрела на брата. Неужели Троя расстроил её жест с запиской и маффином? Ей хотелось, чтобы он проснулся с улыбкой, как было с ней. Хотела сделать что-то приятное, чтобы сказать…
— Он на пробежке? — повторила она, не понимая услышанного.
— Что я и говорила, — заявила Нана. — Люди должны бегать, только если за ними гонятся.
— На пробежке, — подтвердил Фишер.
Её мама положила маффин на стол перед собой.
— Ну и что здесь такого? Он всегда бегает по утрам?
— Я… — Ну, она не была уверена. Не так, как если бы они встречались по-настоящему. — Я не знаю.
— Ты не знаешь? — спросила тетака Миртл. — Разве ты не его девушка, Камрин?
Они посмотрели на неё — обвиняюще, вопрошающе. Всё это дело собиралось рухнуть у них на глазах. И тогда вся семья проведёт остаток выходных, крича и принижая её не только из-за лжи, но и за то, что Кэм сделала Трою больно. Она надеялась вернуться в Милуоки, когда это «расставание» должно было произойти. Таков был план.
— Они не живут вместе, — заявила Хизер. Громко. — Я имею в виду, она была в Чикаго, а он в Милуоки. Так что она не знает, бегает ли он. Верно, Кэм? — Глаза Хизер вылезли из орбит, побуждая Камрин согласиться.
— Да, верно.
С каждой секундой Фишер выглядел всё злее и злее.
— Единственный раз, что я помню, когда он бегал — это чтобы выпустить пар. И насколько я в курсе, он не делал этого уже много лет. Итак, что ты сделала, Камрин?
Что она сделала? Почему всегда она сделала что-то не так? Трой не мог так расстроиться из-за записки и маффина. Или, может быть, мог. Если он отправляется на пробежку только когда сердится, и он спал, когда она в последний раз проверяла, то, скорее всего, это действительно из-за неё. Боже, последнее, чего ей хотелось — причинить ему боль.
— Я ничего не делала. Я в душ.
— Разве ты не хочешь позавтракать? — спросила кума Виола.
— Я не голодна, — ответила она, заворачивая за угол и поднимаясь по лестнице, прежде чем её желудок смог бы запротестовать.
Ступни Троя тяжело стучали по гравию в ровном темпе вдоль дороги. Пот капал с его лица на промокшую футболку. Ноги начали гореть больше километра назад, но он не остановился. Он был слишком не в форме для этого. Последний раз он отправлялся на пробежку в день рождения его отца в прошлом году. Воспоминания подкрадывались всё ближе, и единственное, что он мог сделать, чтобы отогнать их — это бежать.
Тогда это помогло. Но не сейчас.
Камрин делала для него эти мелочи пол его жизни. Покупая для него арахисовое масло, помещая в рамку семейное фото, даря ему игрушечный грузовичок. Мелочи, чтобы напомнить ему о лучших временах, чтобы продолжать смотреть вперёд. Так она о нём заботилась. Но то, что она сделала этим утром — было особенным. Настолько сильно особенным.
Оставив маффин со свечкой на его тумбочке. Это был даже не день его рождения, просто что-то приятное, чтобы заменить плохие воспоминания. Воспоминания, которые знала только она, единственный человек, кому он рассказал. Он даже себе не позволял вспоминать.
Как она это делала? Раз за разом спасая его от его же прошлого и заставляя поверить, что он этого достоин. Почему она? Часть его хотела верить — она пересматривает своё мнение, меняя взгляд на жизнь. Часть его надеялась — это потому что она любит его в ответ. То есть, если этот список помогает, и она верит в любовь.
Если чертов маффин был просто ещё одним милым жестом, то его ожидает мучительное пробуждение. Если она не сможет любить его в ответ, он никогда не сможет смотреть на неё как прежде. Да он вообще смотреть на неё не сможет. Ибо в этих огромных карих глазах было что-то, чего он никогда раньше не замечал у другой. Податливый розовый ротик, который он целовал, не сравнится ни с кем. А её руки — мягкие и исцеляющие — коснулись большего, чем его кожи.
Она была всем. Никакая другая женщина не стала бы целовать его грудь над сердцем, чтобы залечить трещину. Не смогла бы почувствовать его боль, понять её и избавить от неё. Не утёрла бы слезы, которые слишком долго сдерживались, как бы тихо говоря: «С прошлым теперь покончено».
Никто никогда не заботился настолько, чтобы оставить записку на его тумбочке, гласящую: «Ты кто-то».