Нана фыркнула.
— У Кэм нет чувств. Так что всё это значит?
Кума Виола поправила свои волосы.
— Видимо, кто-то назвал Кэм уродиной, и Эмили услышала.
Это привело Нану в ярость.
— Кто назвал мою внучку уродиной? — Её трость взметнулась вверх, словно световой меч, готовый пронзить тёмные силы.
— Думаю, Эмили неправильно поняла, — заявил Фишер, садясь.
— Она, должно быть, ослышалась, — сказала тетака Миртл, отрыгивая. — Я имею в виду, что убила бы за её скулы.
— А я убила бы за её грудь, — добавила Хизер.
Трой ущипнул переносицу.
— Наверное, вам всем следует сказать это всё ей? Может, она не знает.
— Чушь, — ответила Нана. — Эта женщина уверенно чувствует себя в своей собственной шкуре.
Трой так не думал. И начал задаваться вопросом: а что если он неправильно понял её характер? А что если они все тоже её не понимают?
— Эмили извинится, когда они вернутся, — сказал Фишер. — Не так ли, солнышко? Даже если ты не хотела, чтобы это так прозвучало. — Эмили со слезами на глазах кивнула в знак согласия.
— Что ж, — проговорила Хизер, — Если ты считаешь, что мне следует, я скажу Кэм, что хочу такую же грудь, как у неё.
Джастин рассмеялся.
— Присоединяюсь.
— Нет, — воскликнула Анна, протягивая Эмили Фишеру. — Вы поставите её в неловкое положение. Просто оставьте всё как есть.
Повисло неловкое молчание, пока Бернис с Камрин не вышли во двор. Трой наблюдал за ней, пока она ставила миску с куриным салатом и тарелку круассанов. Она выглядела спокойной, нисколько не задетой тем, что кто-то назвал её уродиной.
Камрин далеко не была уродиной, и он размышлял, знает ли она об этом.
Бернис подала тарелку фруктов и пакетик чипсов. Все тут же накинулись на еду.
Трой не мог смотреть на пищу, так что он откинулся на спинку стула и стал наблюдать за Кэм. Она, казалось, не замечала, пока спустя несколько минут не взглянула в его сторону. Её брови вопросительно сдвинулись. Он слегка покачал головой — достаточно, чтобы она заметила, и проговорил одними губами: «Замечательно выглядишь». Её губы приоткрылись, а затем поджались.
Ну, блин. Вот и ответ. Она ему не поверила. Не то чтобы она не могла принять комплимент, скорее, не могла в него поверить.
Между ними промелькнул взгляд: его был сплетен с чувством вины, её же — с грустью. Но в течение нескольких секунд он преобразовался в жар. Желание. Были только она и он, наконец признавшие то, что не должно быть произнесено. Всё произошедшее между ними вело к этой точке. Хоть он и пытался бороться с этим.
— Я это не хочу! — прокричала Эмили. — Я хочу куриные наггетсы!
Бернис приложила руку к груди.
— Мне так жаль, дорогая. Но у меня их нет.
Фишер отложил свой бутерброд.
— Мы не поставляем еду. Она ест то, что дали.
— Она просто устала, — сказала Анна. — Эмили, ты ведёшь себя невоспитанно.