Тут послышалось лёгкое ржанье издалека. Все повернули туда головы. На взгорке показался конь изабелловой масти и ещё раз издал ржанье. Да более звонко, с неким подыгрыванием. Мотнул головой, отдав из глаз аквамариновые искорки, и стремительно удалился.
– Вот, – сказал Денис Геннадиевич, – теперь действительно случилось настоящее прощание.
Настала осень. И зима.
Пришла весна.
Началось лето.
И ещё таких же перемен случилось пару раз.
Василёк, частенько уходил за Думовею, а заодно и за пределы текущего времени по своим или иным потаённым делам, а, может быть, и с целью просто лишний раз глянуть на свою колыбельку – Сусанину гору. И каждый такой поход осквернялся одной и той же картиной, изменяющейся лишь временами года. Он косым взором ухватывал там слегка покосившийся злодейский бронемобиль, укрытый то опавшими листьями, то снегом, то слишком высокой травой. И его одолевало нехорошее предчувствие. Разок, по весне он подошёл к машине, заглянул внутрь, зажимая нос. Заметил вставленный ключ зажигания. Можно сесть туда, повернуть ключ да поехать куда хочешь. Но никто ни разу этим не воспользовался. И Васильку тоже не желалось на нём ездить. Более того, лишь усилилось отвращение. Он, как у него водится, ни с кем не делился впечатлением и предчувствием. Возвращался и принимался за любые дела. Был и плотником, и каменщиком, и просто подсобником. Не забывал наведываться и в Римки, чтоб посидеть на крылечке с Ольгой Анастасьевной да полюбезничать с ней о жизни. В духе философском да научном, или совсем ином, – никто не слышал. Её матушка и бабушка тому не мешали. Дело молодое, говорили они. Но Анастасий, приходя домой и слыша о визитах Василька, всякий раз качал головой и повторял: «о жизни, ишь, о жизни». И сам о ней задумывался, припоминая и Потапа с его смыслами.
А стройка, совершенно независимо от времени, ладилась в любую погоду. И храм обретал долгожданный облик во всей полноте. Вокруг него возымелась полная гармония природного духа и духа вышнего. Всё естество ближней и дальней округи выражало цельность и наполненность, создавая собой азы способности духовного восприятия, некоего родничка, «таблицу умножения», о коей говорил лесной старец. А возрождаемая церковь будто произрастала из этой наполненности, уходя глубоко корнями в её почву, и возвышалась над ней, сливаясь с духом небес. Глядя на такое чудо чудесное, всякий человек до самой глубины души наливался цельным восприятием всей Вселенной, обращая тот родничок в океан. А главное, догадывался, будто воочию зрит Создателя и Царствие Его. Но слегка навязчивая невнятная надсада всё-таки препятствовала этому восприятию. Будто некий едва уловимый чёрный крап оседал на возникшем из небытия долгожданном изображении.
Строители, закончив дело, перед уходом по домам, молчаливо стоят без движения, сняв головные уборы.
Архитектор достаёт коробочку из-под обручального кольца, вынимает оттуда крошку Молева, держит её на ладони музыкального склада.
– Вот, – говорит он отцу Георгию, – помните, я предполагал с помощью этого концентрата духа воздвигнуть храм из чистого пространства? А ведь оно так и случилось, именно он помог мне распознать образ храма во всех деталях. Я только зарисовал его и перенёс рисунки в чертежи.
Священник улыбнулся и сказал:
– Адиафора. Может быть, может быть. А что вы теперь делаете этим камешком?
– На берегу Бородейки, там, где высокий откос, я устроил постоянное зрелище: при помощи Молева показываю детишкам сказочные превращения в пространстве, выдумывая для него изображения абстрактного свойства на основе духа того места, а также иные формы, развивающие воображение.
– Эдакое прикладное искусство?
– Ага, прикладное.
Абрам Ицхакович, только что прибывший из столичного города и буквально взбежав от Думовеи до Муркавы, отдышался и медленно ходил подле отстроенной церкви, изучая её внешность со всеми подробностями, одновременно испытующе поглядывал на природное окружение и на вдохновенных строителей. Он цокал языком и говорил себе вслух:
– Теперь вот вроде всего хватает. Такой гармонии я никогда не наблюдал.
И сердце наполнилось необычайной силой духа, никогда ранее не посещающей его даже в малой доле.
Он обратился к Отцу Георгию:
– Будет, будет искусствоведческая статейка. Думаю, что ничего подобного никто пока не написал. Так что плагиат исключён.
Однако лишь возле церкви образовывалось его новое ощущение. При взгляде вдоль улицы оно натыкалось на мрак чего-то чуждого. По-видимому, тот невзрачный и едва уловимый чёрный крап, исчезнувший здесь, там лишь набрал густоты.
Всегдашний искатель «стольника» тоже стоял перед только что законченной картиной строительства. Он страдальчески и будто с неясной самому мольбой расставил вялые руки, удерживая их до изнеможения, а затем бесчувственно опустил их. Его одолевала сильная икота. «Кто-то, наверное, меня вспоминает… или поминает», – мелькала в его голове едва уловимая мысль.
47. Зло-деяния
Злодей вернулся из ссылки, что за пределами всякого зрения, слуха, осязания, и даже запаха, снова обрёл облик человека, рухнул и сел прямо на известный нам зубоподобный камень, покрытый многовековым лишайником, подле поверженного бронемобиля, засыпанного пожухлой листвой и почти во весь рост заросшего высокой и сочной травой. И, невзирая на неиссякаемую вонь от гари интерьера, а также на дыру в лобовом стекле, он пробрался внутрь, включил зажигание и дал газу. Машина, вздрогнула и выпрыгнула из насиженного места. Злодей всю дорогу похихикивал, как бы передразнивая свист воздуха через пробоину, и довольно скоро уже въезжал в Столицу с нужного ему бока. Не раздумывая, тут же он выставил на продажу этот эксклюзив через смартфон «Vertu Ti». Покупатель нашёлся немедленно, и «Комдив» был сбыт за бесценок. Добрёл до элитного высотного дома пешком. Используя инерцию, также на своих ногах он поднялся по лестнице до пентхауза. Скоренько, не раздеваясь и не разуваясь, он уселся за компьютер новейшей версии, вошёл на нужные сайты интернета, выставил на продажу всё остальное движимое и недвижимое имущество, а также активы богатых предприятий. Попутно выискал наиболее нуждающихся больных и немощных людей, так или иначе заявивших о себе, или о том свидетельствовали средства массовой информации. Составил их список и адреса. Прошёлся по медицинским учреждениям всего мира, где были предоставлены шансы на излечение от того или иного недуга. Изучил их финансовые требования. Затем поискал всякие методики излечения от пьянства. Набрав этот огромный багаж информации, он тщательно всё систематизировал и составил последовательность своих действий. Наутро, найдя покупателей, он немедленно и не торгуясь, спустил всё с рук, включая новейший компьютер, оставив лишь «Vertu Ti» да пухлый бумажник. «Сгодится для подвига, – мысленно сказал он и усмехнулся, – подвинуть кое-что, хе-хе».
Возымев на своих счетах выручку, измеряемую двенадцатизначными цифрами, он, не кидая прощального взгляда на оставленное имущество, вышел на улицу и, водя пальцем по «Vertu Ti», начал свой длительный путь по выявленным адресам больных и немощных людей, нуждающихся в немедленной помощи. Находил и немедленно направлял их в соответствующие клиники по всему миру, сопровождая необходимыми денежными средствами. И синтезированные им методики ухода людей от пьянства тоже дали ростки.
Всюду, творя помощь, направленную на возвращение немощных людей к здоровой жизни, он соблюдал принцип анонимности. Однако весть о его явно положительной деятельности просочилась в социальные сети и в свободную прессу. Образовался информационный феномен, завораживающий население. Жажда узреть воочию этого благодетеля лишь увеличивалась и разрасталась среди десятков, а то и сотен тысяч излеченных. А многократно их превосходящие пересказыватели добрых дел злодея вызывали эту жажду почти у всего населения. Но всё происходящее длилось лишь некоторое время…
В благодатных краях, где побывали столичные горожане, интернета не было. И средств массовой информации – тоже. Однако и сюда дошло то необычное явление. На низинной лужайке подле ничтожных остатков барской усадьбы был воздвигнут цветастый балаганный шатёр. Весьма объёмистый. На нём написано: «пьём за получку». Слух о чудесном питейном заведении разошёлся мгновенно по всем четырём сёлам. Посетителями пивнушки оказались почти все мужики и большая часть баб.
– А, это ты, родной-дной, – заплетая язык, сказал один из мужиков, – я узнал тебя. – И он достаёт из кармана штанов замызганную пятитысячную купюру. – Вот, це-целень-нь-кая-кая, вишь. – Он запихивает бумажку в рукав пиджака злодея, неуклюже разворачивается и зигзагом уходит прочь.
Тем не менее, в шатре пьянство бушевало дней семь. И за это пьющим выдавалась зарплата пятитысячными купюрами. На восьмой день балаган опустел, и более никто туда не заходил. Зато с начала следующей недели во всех придомовых огородах затеялась усиленная работа. Мужики и бабы ладили грядки, сажали деревья, заводили скот и птицу, всем селом с рассветом отправлялись на сенокос. И близлежащие поля вспахались и засеялись. Но и здесь всё это происходило лишь некоторое время…