– Наш архитектор это всё нарисовал, – сказал Мирон, поводя творческой рукой в воздухе.
– Тоже в тайне?
– А он ни о чём не разглагольствует. Лишь делает что знает.
– Угу.
Мирон отворил вход в высоком плетне, и они вошли в конюшенный двор. В окошке одного изящного сооружения показалась голова жеребёнка.
– Ух ты! – Николошвили вобрал шею в плечи. – Сын Пегаса.
Действительно. Жеребёнок оказался похожим на их знакомого прошлогоднего коня изабелловой масти с аквамариновыми глазами.
– Это наш первенец, – сказал Мирон тихо и просто, без выявленных эмоций.
– А родители?
– Есть две пары. Ждём появления второго жеребёнка.
– Отлично. Молодец, – и Николошвили похлопал Мирона по плечу. – Не будем их беспокоить. Подполье, так подполье. Потом, потом. О, а это что за сооружение, – он указывает в угол двора, где высокий сруб венчается стеклянным шатром.
– Хе. Там у меня мастерская.
– Настоящая? Не подпольная?
– Подлинная. Открытая.
– И её покажешь?
– Пойдём.
Они вошли в высокое помещение, обильно освещаемое сверху. В нём повсюду красовались фигуры лошадей, в которых угадывался один и тот же знакомый образ. В большинстве своём глиняные, но попадались и выполненные в бронзе. Маленькие, средние, а одна немалая, вдвое больше натуральной величины. Но только начатая. И ещё в уголке стояло что-то, обёрнутое полотном и плёнкой. Можно было угадать в нём человеческую фигуру.
Николошвили вопросительно простёр туда руку.
Мирон понял и, не дожидаясь устного вопроса, ответил:
– Там священность. Символ её.
Неожиданность сказанного заставила поэта аж присесть. Он мелко тряс головой и проделывал губами замысловатые движения. Затем, не найдя слов по этому поводу, выпрямился, хлопнул скульптора по плечу, улыбнулся и сказал:
– Да, много дел у тебя. А помощники есть?
– Есть.
– Кто?
– Сам догадайся.
– Он, он. И ещё кое-кто.
Между тем, из ещё одного здания, отстоящего в глубине от мастерской, вышла молодая женщина. Она взошла на крыльцо мастерской и остановилась перед распахнутой дверью. Обняла гибкими руками столбики крыльца, поднимаясь на цыпочках и слегка покачиваясь взад-вперёд. На ней не было ничего из общепринятой одежды. Только русые волосы густо ниспадали с головы до пят, волнами распушаясь по всему телу. Тоненькие ободки из тех же волос вплетённые на уровне бровей и под грудью, изящный венок из лилий, вплетённый на уровне бёдер, – охватывали эту саму собой выросшую накидку, не позволяя ей отгибаться. Женщина взирала вроде бы на поэта, но сквозь него, в бесконечность. Николошвили восхитился, изумился. Несколько оробел. Затем глянул на загадочную скульптуру, обёрнутую полотном и плёнкой, находя в ней некое сходство с представленным явлением. «А вот и сама его священность», – утвердился он в мысли. Но сказал иное:
– Стало быть, твоя холостяцкая жизнь осталась в прошлом.
– Да, у меня теперь одно сплошное будущее, – скульптор кивнул головой в сторону женщины.
Та развернулась и вновь удалилась в дом, не сказав ни слова, оставила лишь лёгкое волнение воздуха от своей волосяной накидки. Поэт почесал затылок, поросший сединой. Там, в мыслях тоже будто прошла некая волна. Безмолвия. Но вскоре нашёлся, что сказать: