Монгольское нашествие на Русь 1223–1253 гг.: читать начало книги онлайн

Здесь со всей очевидностью подчеркивается, что самостоятельных штурмов крепостей они не проводят. Это не должно удивлять. Известно, что на Руси вообще не было принято прибегать к штурму, чреватому большими жертвами. Предпочитали длительные осады, «обложение». Плохо было известно само мастерство осады, а осадные машины (пороки) практически не использовались. Поразительно, что об обстоятельствах покорения монголами Хорезма, где шах также пытался укрывать население в крепостях и разделял армию на гарнизоны, на Руси ничего не знали и, что называется, «пошли тем же путем».

Из письма Юлиана становится ясно, что мог узнать посторонний человек, незнакомый с русским языком, из кратких бесед с окружающими. Оказывается, он имел полный объем сведений о тактике, стратегических планах и даже легендарной истории монголов. Доминиканцам стало известно, что «все войско, идущее в страны запада, разделено на 4 части»:

Кроме того, Юлиан упоминает «другое многочисленное войско», которое отправилось «к морю против всех куманов, которые перебежали в края Венгрии». Также монах кратко пересказывал некую монгольскую легенду, отдаленно напоминающую отрывок из «Сокровенного сказания», и сообщал разведсведения о монгольской военной тактике. Сначала «во всех завоеванных странах они без промедления убивают князей и вельмож, которые внушают опасения, что когда-нибудь могут оказать какое-либо сопротивление». Затем собирают годных для военной службы жителей и гонят их вперед, на следующее государство. Поэтому о численности их сказать что-либо уверенно невозможно, «кроме того, что изо всех завоеванных ими королевств они гонят в бой перед собой воинов, годных к битве»[173].

В дополнение ко всему Юрий Всеволодович лично просил передать о нависшей угрозе королю Беле:

Послов этих суздальский князь перехватил, а послание, которое они везли венгерскому королю, отобрал. Однако в Северо-Восточной Руси не смогли (!) найти переводчика, чтобы ознакомиться с татарским письмом. Его передали доминиканцам, которые оказались более расторопными и позднее смогли прочитать дерзкий текст, обращенный к «венгерскому корольку» («regule Ungarie»). Им помог некий «язычник», которого они встретили, «проезжая через Куманию».

Сюжет с письмом во многом характеризует готовность Владимиро-Суздальского княжества к войне. Контрастом выступают показания Юлиана о деятельности монгольской разведки. Пребывая в Башкирии («в этой стране венгров»), в мае 1236 г. он «нашел татар и посла татарского вождя, который знал венгерский, русский, куманский, тевтонский, сарацинский и татарский [языки] и сказал, что татарское войско, находившееся тогда там же по соседству, в пяти дневках оттуда, хочет идти против Алемании, но дожидались они другого [войска], которое послали для разгрома персов»[175]. Если монголы уже в начале 1236 г. располагали специалистами, владевшими сразу пятью языками всех потенциальных противников, то к концу 1237 г. самый могущественный князь Руси не мог найти нужного переводчика с «татарского» (с уйгурского, арабского или половецкого?).

Резюме, которым заключил свое послание Юлиан, не оставляет двух мнений о впечатлении, которое производила на сторонних наблюдателей боеготовность русских княжеств в декабре 1237 г., то есть непосредственно накануне вторжения:

Конечно, обороноспособность интересовала доминиканских монахов в меньшей степени, чем судьба «венгров-язычников», поэтому мрачный тон их заключений был оправдан прежде всего неудачей их миссии. К тому же, как отмечает Юлиан, обратный путь он со своими спутниками проделал «среди многих войск и разбойников», из чего можно заключить, что им постоянно встречались русские полки, двигавшиеся к границе. Однако общего удручающего впечатления от послания это затмить не может. Совершенно ясно, что, располагая всем необходимым объемом информации, Русь не сумела адекватно подготовиться к противостоянию с моголами. Ожидали, видимо, орду диких кочевников, а столкнулись с самой подготовленной и хорошо организованной армией в мире.

Исследователи нередко пишут о хорошей организации монгольской разведки. Как мы видели из показаний Юлиана, они действительно имели немало квалифицированных специалистов. Вероятно, использовались самые различные способы сбора информации от «разведки боем», как рейд Джэбэ-Субэдея, до мирных посольских миссий в дальние страны. Для «дипломатических» функций использовали преимущественно знатоков языка из покоренных народов. Монах Ивон из Нарбонны в письме архиепископу Бордо, сохранившемся в «Великой хронике» Матфея Парижского (1259), пересказал допрос некоего англичанина, который был захвачен в 1241 г. в Австрии вместе с группой монголов. Этот англичанин был некогда изгнан с родины, долго скитался на Востоке и затем поступил на службу к кочевникам. Австрийский герцог опознал его:

Видно, что отправка посольств с нелепыми требованиями в качестве прикрытия была широко использована монголами. Пример тому и письмо венгерскому королю, перехваченное в Суздале и переданное Юлиану.

Послами часто выступали, судя по всему, простые купцы, двигавшиеся по устоявшемуся маршруту и наделенные монголами в дополнение функциями своих представителей. В случае с посольствами перед битвой на Калке мы показали, что, скорее всего, среди них не было собственно монголов. В первом случае, как мы предположили, это были чуть ли не русскоязычные бродники, а во втором — вероятно, купцы.

Неожиданным дополнением к этому сюжету могут служить заключения, высказанные недавно латвийскими учеными А. Ивановым и А. Кузнецовым при обследовании списков договора Смоленска с Ригой и Готландом 1229 г. Освежив аргументацию предшественников, исследователи предложили свой вариант хронологии и соотношения известных ныне шести списков договора 1229 г. В частности, они пришли к выводу, что список Е, лишенный печатей и представляющий собой черновик соглашения, следует датировать тем же 1229 г. и считать непосредственным предшественником списка А, который фактически является оригиналом договора, составленного на Готланде и отправленного в Смоленск. Свою аргументацию исследователи развили на основе глубокой разработки палеографических особенностей текста — вплоть до схожести почерка. Со всеми оговорками о гипотетичности, их версия выглядит стройной, хотя при этом они вынуждены делать существенное допущение, разъясняя судьбу известной «приписки о татарах», которая содержится в списке Е. Вот ее текст:

Прежде специалисты, которые зачастую использовали подсобные публикации и не обращались к подлинным спискам документа, неизменно считали, что «приписка о татарах» однозначно указывает на возникновение документа не ранее середины XIII в. Однако комплекс палеографических данных и другие наблюдения заставляют Иванова и Кузнецова оспорить этот тезис. Ученые попытались объяснить ее появление отголоском событий на Калке, отразившимся в те годы также в Хронике Генриха Латвийского, работавшего в Риге. При этом ученые указали, что «наверное, было бы лишним выдвигать не поддающиеся проверке гипотезы о появлении каких-то татар с какими-то целями в Смоленске в этот период»[179].

Отдавая дань научной добросовестности латвийских коллег, стоит заметить, что предельно затруднительно представить «приписку о татарах» неким ожиданием будущих визитов татарских послов или опасением, что таковые воспоследуют после событий на Калке. Единственное известное «татарское» посольство, которое посещало Русь до 1229 г. — это послы Джэбэ-Субэдея, побывавшие на Днепре перед битвой. Могли в связи с этим через шесть лет в Риге возникнуть опасения, что вскоре в Смоленск прибудет монгольское посольство и его разместят на Немецком дворе? Судя по всему, если исследователи настаивают на датировке 1229 годом списка Е (а это именно так), то следует допустить, что таковое монгольское посольство действительно недавно побывало в Смоленске и местный князь не придумал ничего лучшего, как разместить его на постоялом дворе ганзейцев.

Кстати, весь переговорный процесс, который шел между Ригой и Смоленском в 1223–1229 гг., Генрих Латвийский в своей хронике выставлял прямым следствием противостояния русских князей с монголами. В заключение известия о битве на Калке он записал:

Договор 1229 г. является не мирным, а торговым соглашением, хотя эти явления могли совпадать. Но о торговом соглашении известно, что его предварительные условия (так называемый договор неизвестного смоленского князя, или список К) попали в Ригу задолго до 1229 г., возможно, именно в 1223 г. Таким образом, логическая цепочка «монголы — послы из Смоленска в Риге — договор (мирный или торговый)» у хроникера оказывается неслучайной.

В связи с этим напрашивается ряд наблюдений. Примечательно, что смоленский князь, вероятно, Мстислав Давыдович, в 1229 г. не нашел, где разместить таких важных визитеров и направил представителей степняков на Немецкое подворье. Можно сделать вывод, что, с одной стороны, подобных дипломатических миссий в Смоленск ранее не прибывало, а с другой стороны, послам был оказан далеко не самый исключительный прием — не был выделен отдельный двор или определено размещение у именитого горожанина.

Далее, если следовать логике латвийских ученых, «приписка о татарах» появилась в Риге при составлении черновика договора со Смоленском (список Е), но не вошла в окончательную версию договора, которую писали на Готланде (список А). То есть инцидент с размещением монгольских послов на ганзейском дворе либо был окончательно исчерпан, либо не казался значимым для купечества Готланда. Это могло произойти в случае, если визит кочевых делегатов был кратким или князь быстро переселил их в другое место, приняв устное обязательство впредь не использовать Немецкий двор в таких целях.

Кроме того, следует задаться вопросом, как двигалось посольство к Смоленску и какие города оно посетило ранее. Ясно, что сразу с низовий Волги или из Волжской Булгарии оно не могло попасть на средний Днепр. Возможны пути через Владимир, Рязань или Чернигов. Если выбрать Владимир, то появляется искушение сопоставить прибытие этих послов и появление во Владимирской летописи первого известия о действиях монголов на булгарской границе в том же 1229 г.

В этой связи стоит вспомнить приписку к заключительной части Повести о битве на Калке, сохранившуюся в Ипатьевской летописи:

Выше мы обозначили эту Повесть в качестве «волынской» редакции, составленной много позже событий на Калке — от конца 20-х до середины 40-х гг. XIII в. Н. Ф. Котляр считал, что она «была составлена по свежим следам отраженных в ней событий — в 1228 или в 1229 г.»[182]. По мнению исследователя, известие о смерти великого хана (умер в 1227 г.) попало в Волынскую летопись уже в эти годы. В свое время такая мысль выглядела нелепой. В. Т. Пашуто писал про «редкое для Древней Руси известие волынского свода о разорении Чингисханом земли тангутов (1226), где он будто бы погиб» — «видимо, оно попало в свод после поездки Даниила в Орду», то есть после 1245 г[183].

В случае если мы признаем реальность посещения монгольскими послами Смоленска в 1229 г., объяснить появление в западнорусском источнике известия о смерти Чингисхана уже в 1229 г. становится существенно проще. Сам визит дипломатов можно связать с извещением соседних стран о смерти великого хана и вступлении на трон нового.

Представленная цепочка допущений на основе новой датировки списка Е договора Смоленска с Ригой и Готландом позволяет обрисовать канву настоящего рейда монгольских дипломатических представителей в 1229 г. по русским княжествам от Волги до Ливонской границы. Примечательно, что это вполне укладывается в комплекс проводимых монгольской администрацией мероприятий по подготовке большого Западного похода. И очень отличается от действий русских князей, про разведывательные мероприятия которых мы почти ничего не знаем.

Создается впечатление, что Владимирский князь неверно провел и дипломатическую подготовку к войне. Юрий Всеволодович всеми силами старался не вмешиваться в большую евразийскую войну. Он считал, что кочевники не пойдут севернее Оки, на что указывал прежний опыт. Если не вступать с ними в открытый конфликт, они не решатся углубляться в лесистую местность, а предпочтут атаковать южнорусские земли. К Рязани еще можно подойти, минуя лесные массивы, но к Владимиру Залесскому — никак. По всем признакам расчет был верным. На Калке русские вступили в бой с монголами в открытом поле, что закончилось поражением. Следовательно, теперь нужно действовать совершенно иначе: наступательных действий не предпринимать, затягивать кочевников в укрепленную крепостями и окруженную лесами местность, изматывать мелкими стычками. Такая оборонительная тактика требовала полного отказа от помощи соседним властителям, что Юрий и сделал, бросив на произвол судьбы как новых союзников, так и старых вассалов.

— Описывал зону влияния владимиро-суздальского князя накануне монгольского вторжения автор «Слова о погибели Русской земли», сочинения, составленного в первой половине 1238 г[184].

Несмотря на то, что перечисленные здесь народы не являлись непосредственными подданными русских князей, они выступали в роли потенциальных, а отчасти и реальных колоний. Например, мордва занимала существенное место среди внешнеполитических мероприятий Юрия Всеволодовича. С 1226-го по 1232 г. он чуть ли не ежегодно организовывал походы на мордовские земли, где образовались зависимые от Руси области: летопись, например, упоминает владения «Пуреша ротника Юргева», а также враждебную ему «Русь Пургасову»[185]. Известно, что булгары тоже претендовали на влияние в Мордовии, но их попытки закрепиться там встречали жесткое сопротивление Владимирского князя. Даже вторжение монголов на булгарские земли в 1232 г. Юрий пытался использовать для закрепления власти у мордвы: «тое же зимы», когда монголы остались зимовать в Волжской Булгарии, «посла великыи князь Геогри сына своего Всеволода на Мордву, а с нимъ Феодоръ Ярославичь и Рязанскыи князи и Муромьскыи и пожгоша села ихъ, а Мордвы избиша много»[186]. Через три года, когда монголы обрушились на мордовские земли, русский сюзерен никак на это не отреагировал.

Можно сказать, что к 1236 г. соседям со всей очевидностью стал ясен оборонительный уклон в политике Суздаля. Зародился он, скорее всего, еще раньше и впервые со всей очевидностью был проявлен по отношению к Волжской Булгарии. Это государство после 1229 г., когда на его границах оказались орды хана Бату, было остро заинтересовано в мирных соглашениях с Русью. С другой стороны, выгоды от союза с булгарами были очевидны и для Руси, где поволжский хлеб уже в 1230–1231 гг. стал фактически спасителем от голода. Однако никакие дружеские инициативы булгар не смогли склонить великого князя к тому, чтобы выступить их заступником от угрозы с Востока.

В источнике В. Н. Татищева сообщение о заключении русско-булгарского мира в 6737 (1229) г. выглядело так:

Некоторые летописи также сообщают о заключении с булгарами мира в 1229 г. после 6 лет «розмирья». Однако этот договор так и не вывел стороны на уровень военно-политического союза. Хотя именно об этом, судя по данным В. Н. Татищева, просило булгарское посольство в 1232 г.:

[173] Аннинский 1940. С. 87–88. Ср.: Хаутала 2015. С. 387–388.

[175] Аннинский 1940. С. 81. Ср.: Хаутала 2015. С. 367.

[179] Иванов Кузнецов 2009. С. 306.

[182] ГВЛ 2005. С. 38–39.

[183] Пашуто 1968. С. 355, прим. 12.

[184] Слово 2000. С. 90.

[185] ЛЛ, 449–451.

[186] ЛЛ, 459.