Железо и кровь. Франко-германская война: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Французский план заключался в том, чтобы перебросить Восточную армию в долину Соны, присоединив к ней вновь сформированный 24-й корпус и еще несколько более мелких подразделений. Благодаря этому в распоряжении Бурбаки должно было оказаться 110 тысяч солдат — сила, намного превосходившая все, что имелось у Вердера. Этот ударный кулак должен был двинуться на север, снять осаду Бельфора, а затем выйти на главные немецкие коммуникации, тем самым создав германской армии огромные трудности. 19 декабря приказ о начале операции был отдан. Сам по себе план был хорош; проблема заключалась, как и везде, в ограниченных возможностях наспех сколоченных французских корпусов и дивизий. Однако об этом в Бордо старались не задумываться.

Не задумывались там и о тщательном планировании железнодорожных перевозок. В результате переброска Восточной армии превратилась в настоящий кошмар. Сотрудничество между армейскими структурами и администрацией частных железнодорожных линий оставляло желать много лучшего. Повсеместно ощущалась нехватка вагонов, и сплошь и рядом между разными военными инстанциями вспыхивали конфликты за этот дефицитный ресурс. Движение осуществлялось с большими задержками, погрузка и выгрузка эшелонов сталкивалась со значительными трудностями. Достаточно типична история переброски 38-го линейного полка. Из Буржа полк был отправлен 22 декабря тремя эшелонами, отправившимися, соответственно, в 8, 10 и 12 часов. В Шалон-сюр-Сон, находившийся на расстоянии 250 километров, первый эшелон прибыл утром 23 декабря, третий — вечером 24 декабря. Второй по пути сошел с рельс[1116]. Часто солдатам приходилось сутками ждать погрузки рядом со станцией, а потом находиться в вагонах, не получая никакого продовольствия. Разумеется, это не способствовало укреплению и без того невысокого боевого духа. Дисциплина находилась на низком уровне, дезертирство приняло большие масштабы. В 42-м маршевом полку к началу переброски 19 декабря насчитывалось 2585 солдат, а десятью днями позже — всего 1925[1117].

Лишь к Новому году переброска была завершена, и Восточная армия была сконцентрирована в районе Безансона. Серьезной проблемой стала нехватка обозов; их приходилось создавать в кратчайшие сроки на месте из того, что имелось под рукой. Собранные в результате повозки не отличались надежностью и грузоподъемностью, а их возничие нередко предпочитали дезертировать. Тем не менее, в первых числах января четыре корпуса Восточной армии все-таки начали наступление. Бурбаки планировал встретить противника 6 января в районе Везуля и дать ему решающее сражение.

К этому моменту Вердер уже получил достаточно информации для того, чтобы понять, что французы затевают масштабную операцию на его участке. В Версале, однако, намерения Бурбаки казались неясными: считалось вполне возможным, что он двинется в направлении Орлеана или Парижа. Операцию против Эльзаса считали маловероятной, поскольку она оценивалась как откровенно безнадежное мероприятие[1118]. Собственно, и у самого французского командующего были определенные колебания: двинуться ему на северо-запад, в направлении Парижа, на север, в Лотарингию, или на северо-восток — к осажденному немцами Бельфору[1119]. Как писал Д. Шоуолтер, итоговое решение было продиктовано «скорее эмоциями, чем стратегией»[1120].

Поэтому Мольтке до поры до времени откладывал сосредоточение сил, хотя и перебросил Вердеру небольшие подкрепления из Лотарингии. Только 5 января шеф Большого генерального штаба убедился в том, что Бурбаки собирается наступать на север. После этого был отдан приказ об отправке на восточный театр военных действий II корпуса. Вместе с VII корпусом он должен был образовать Южную армию под командованием Мантойфеля[1121]. По некоторым данным, на эту должность претендовал Роон, однако ему было не слишком вежливо указано на то, что его место — вообще в Берлине, а не на театре военных действий[1122]. От командира XIV корпуса Мольтке потребовал ни при каких условиях не пропускать французов к Бельфору.

Тем временем армия Бурбаки медленно ползла по обледеневшим дорогам. С наступлением нового года на восточном театре военных действий наступили сильные холода, сопровождавшиеся снегопадами. Франзецки назвал январскую кампанию «настоящим русским походом»[1123]. Низкий темп не позволил французам отсечь XIV корпус от Бельфора. Вердер смог прямо перед фронтом противника совершить марш в восточном направлении и сосредоточить свои войска к юго-западу от осажденной крепости.

Медлительность Бурбаки можно легко объяснить, учитывая состояние его армии. Система снабжения французов, как это уже бывало не раз, с самого начала находилась в состоянии коллапса. Один из очевидцев описал все тяготы перехода Восточной армии от Безансона к Бельфору: «Столпотворение таково, что мы продвигаемся со скоростью километр в час <…> путь ужасно скользкий. Артиллерия не может продвинуться. Каждую сотню шагов падает, с тем чтобы больше не подняться, чья-нибудь лошадь. <…> Я никогда не видел такой давки. Три ряда повозок, один из которых тянется от самого Безансона и один ряд пехотинцев, бредущих по обочине дороги или по полям»[1124]. В полках отчаянно не хватало профессиональных офицеров. Сам командующий достаточно пессимистично оценивал свои шансы на успех.

Тем не менее, итоги первого сражения выглядели многообещающими: 9 января у Вильрсекселя 20-й корпус настиг арьергард сил Вердера, отходивших в направлении Бельфора. Немцы смогли отразить все атаки французов и отступить в полном порядке под покровом ночи; однако поле боя осталось за солдатами Бурбаки. Вердер, со своей стороны, мог праздновать стратегический успех — французам не удалось отрезать его от Бельфора.

Бурбаки не организовал быстрое преследование противника; его дивизии продвигались вперед крайне медленно, а главной целью командующего было отразить возможную атаку немцев. 11 января он приказал возобновить наступление в направлении Бельфора 13 января; в качестве причины остановки были названы проблемы со снабжением.

В результате Вердер выиграл время, необходимое для подготовки сильной позиции вдоль реки Лизен. Немецкий командующий только сейчас стал сознавать, насколько велико численное превосходство противника; 14 января Вердер отправил в Версаль телеграмму с просьбой разрешить ему снять осаду Бельфора. Ответ Мольтке был прост и лаконичен. «Ваше величество должны отдать генералу Вердеру приказ оставаться на своей позиции и бить врага там, где он появится», — заявил шеф Большого генерального штаба королю[1125]. Соответствующий приказ был незамедлительно отправлен[1126]. Однако к тому моменту битва уже началась.

В окрестностях Бельфора стояли нетипичные для этих широт холода; столбик термометра опускался временами до минус восемнадцати градусов. Французы продвигались по обледеневшим и заснеженным лесным дорогам, не имея возможности даже ночью укрыться от мороза. Идея Бурбаки была проста: он собирался атаковать позицию немцев всеми четырьмя корпусами, при этом охватить своим левым флангом правый фланг Вердера и в результате нанести ему поражение. Однако реализация оставляла желать лучшего. Координация действий корпусов была на низком уровне, приказы выполнялись с большой задержкой. 14 января Восточная армия завершила свое развертывание для наступления на Бельфор. 15 и 16 января французы атаковали немецкие позиции на линии Монбельяр — Эрикур. Им удалось добиться некоторых успехов и потеснить своего противника; в какой-то момент казалось, что корпусам Бурбаки удастся одержать победу.

Вердер был вынужден бросить в бой все резервы. Однако с французской стороны «единого, системного, решительного наступления так и не произошло»[1127]. На третий день Бурбаки признал свою неудачу. Молодому офицеру, который убеждал его отдать приказ о ночной атаке, командующий ответил: «Я на двадцать лет старше, чем нужно, чтобы сделать это. Генералы должны быть Вашего возраста»[1128]. Его армия не была разбита, но в значительной степени утратила боеспособность. Некоторые подразделения уже двое суток не получали никакого продовольствия, солдаты питались мясом убитых лошадей. Среди бойцов участились случаи дезертирства, нанесения себе увечий и симуляции болезней. С 11 по 17 января в тыл было отправлено около 15 тысяч человек, сказавшихся ранеными и больными; при этом, по французским подсчетам, лишь около четверти из них действительно были небоеспособны[1129].

Судя по всему, у Бурбаки к этому моменту произошел нервный кризис. Это неудивительно, учитывая, что ему на протяжении нескольких месяцев пришлось терпеть одно поражение за другим. Находясь под постоянным давлением со стороны республиканских министров, не скрывавших своего недоверия к бывшему командиру императорской гвардии, и наблюдая плачевное состояние своей армии, он, похоже, в значительной степени утратил как волю к сопротивлению, так и веру в возможность успеха. По крайней мере, своими медлительными, противоречивыми и нерешительными действиями во второй половине января он очень напоминал Базена.

Впрочем, даже если бы Бурбаки последовал совету своего подчиненного, из этого вряд ли бы что-то вышло. Французские солдаты достигли предела своих возможностей. Недавно сформированный 24-й корпус находился в стадии разложения, состояние остальных было лишь немногим лучше. В этой ситуации немалым достижением было то, что Восточной армии удалось отойти организованно и без серьезных помех со стороны противника. Впрочем, Вердер, несмотря на имевшиеся у него приказы об энергичном преследовании врага, предпочитал действовать осторожно, понимая, что внушительное численное превосходство французов никуда не делось.

Сам французский командующий считал, что совершает тактический отход к Безансону, чтобы перегруппироваться и продолжить наступление. Однако на следующий день до него дошла информация о появлении немцев на дальнем левом фланге. Правда, силы противника он оценивал некорректно, считая, что под командованием Вердера находится около 90 тысяч человек, а у Мантойфеля — не более сорока. Переоценивая вдвое первую группировку и в аналогичном размере недооценивая вторую, Бурбаки своевременно не распознал угрозу окружения. К своему глубокому разочарованию, в Безансоне французский командующий обнаружил запас продовольствия на пять дней и несколько батальонов необученных солдат, вооруженных винтовками системы Энфилд, к которым не имелось боеприпасов.

Тем временем Мантойфель сосредоточил силы Южной армии и начал наступление из района Лангра в тыл Бурбаки, двигаясь к швейцарской границе. 21 января небольшой отряд немцев атаковал Дижон; атака была успешно отражена отрядами под командованием Гарибальди. В качестве трофея французы взяли на поле боя немецкое знамя — первое и единственное за всю войну. Трофей был с надлежащей помпой отправлен в Бордо. Ни Гамбетта, ни Гарибальди не знали, сколь высокую цену им пришлось заплатить за этот кусок материи. Отвлекающий удар немцев сковал в районе Дижона 50-тысячную группировку, которой теперь оставалась роль пассивной свидетельницы очередной трагедии французской армии.

В тот день, когда Гарибальди отражал атаки немцев под Дижоном, передовые части Мантойфеля добрались до реки Ду юго-западнее Безансона, заняв стратегически важный город Доль. Капкан вокруг Восточной армии стремительно захлопывался. Состояние французских солдат оставляло желать много лучшего; измотанные маршами и сражениями, лишенные нормального питания и возможности переночевать в тепле, они иногда начинали отступать при одном появлении немцев. «Я ужасно устал. Мои ноги, наполовину отмороженные, пылают и причиняют мне страдания всякий раз, когда я снова пускаюсь в путь. <…> Стопы моих ног покраснели и почернели, словно их избили палкой», — записал один из рядовых участников[1130]. Впрочем, пока еще не все было потеряно: ведущие от Безансона на юг вдоль швейцарской границы дороги можно было бы прикрыть сравнительно небольшими силами — горная местность позволяла блокировать наступление немцев, перекрыв всего лишь несколько перевалов.

Однако Бурбаки в Безансоне все еще колебался. В сложившейся ситуации у него было два варианта: быстро отступать на юг, спасая все, что еще можно было спасти, или прорываться через боевые порядки Мантойфеля на запад. Именно на втором варианте настаивали Гамбетта и Фрейсине. Теоретически шансы на успех имелись; не зная, как будут действовать французы, Мантойфель вынужден был серьезно растянуть свои два корпуса, чтобы прикрыть все возможные направления прорыва. Однако для успеха этой операции необходимо было одно условие: боеспособное состояние французских войск. Именно оно оказалось невыполнимым.

26 января Бурбаки принял решение отступать вдоль швейцарской границы. Но было уже поздно: утром того же дня авангарды Мантойфеля заняли Сален, перекрыв одну из двух дорог, которые вели из Безансона на юг. Оставался путь через Понтарлье. Фрейсине все еще требовал от командующего Восточной армией пойти на прорыв, одновременно безуспешно пытаясь заставить Гарибальди двинуть все свои силы ему навстречу. Убежденный в неизбежности катастрофы, Бурбаки вечером того же дня пустил себе пулю в голову.

Попытка самоубийства оказалась неудачной, хотя и спасла генерала от необходимости руководить агонией своей армии. 29 января немцы перерезали последний путь на юг в районе Понтарлье. Как уже говорилось выше, днем раньше в Версале было заключено перемирие; однако германская сторона, не желая в последний момент остаться без триумфа, добилась исключения из него трех восточных департаментов, где и происходили боевые действия. 31 января генерал Клиншан, взявший на себя командование Восточной армией, заключил со швейцарскими властями соглашение об интернировании. И на следующий день неорганизованные толпы французских солдат, утратившие всякое сходство с дисциплинированной армией, начали пересекать границу. Лишь немногим отчаянным удалось уйти на юг по заснеженным горным дорогам вдоль самой границы. Немцев этот результат вполне устраивал — заниматься транспортировкой, снабжением и размещением еще сотни тысяч пленных им совершенно не хотелось[1131].

В Швейцарии оказалось интернировано около 90 тысяч человек; еще 15 тысяч попали в плен к немцам, и лишь около 6 тысяч смогли выйти на юг. Последняя армия, которой еще располагала Франция, была уничтожена. Война завершилась.

Вторая фаза франко-германской войны достаточно серьезно отличалась от первой. Ее исход был в значительной степени предопределен с самого начала. Беспристрастному наблюдателю было ясно, что ситуация значительно отличается от того 1792 г., воспоминания о котором вдохновляли французских лидеров. Тогда «вооруженному народу» противостояли маленькие армии эпохи кабинетных войн и политики, вовсе не горевшие желанием вести масштабную войну. Теперь французам противостояла массовая и в то же время профессиональная армия, опиравшаяся на вполне надежный тыл и ресурсы большой страны.

В действиях нового французского руководства трудно усмотреть какие бы то ни было серьезные ошибки (если не считать ошибкой отказ от скорейшего заключения мира на германских условиях). Более того, Гамбетта и Фрейсине совершили почти невозможное, запустив механизм перманентной мобилизации и создавая все новые и новые армии. Немцы восхищались их энергией. «Усилия французов, — писал Блументаль, — великолепны. Их диктатор Гамбетта заслуживает всего возможного уважения»[1132]. Можно критиковать республиканских лидеров за то, что они бросали в бой необученных солдат и требовали от генералов невозможного. Однако, пока Париж держался, у них не было иного выхода; бросить столицу на произвол судьбы они не могли. Парадоксальным образом Париж не только сковывал половину германской полевой армии, но и делал более чем предсказуемыми действия ее противника, позволяя немцам громить французские армии поодиночке.

Впрочем, затягивание войны было не в интересах немцев, поскольку грозило весьма весомыми внешне- и внутриполитическими осложнениями. Это вызывало серьезные разногласия по поводу военной стратегии. Бисмарк впоследствии заявлял, что после Седана следовало бы остановить наступление и ограничиться жесткой обороной оккупированной территории[1133] — решение, абсурдное с военной точки зрения. Мольтке выступал за максимально активные действия, требуя наносить смелые контрудары в глубину французской территории и громить новые республиканские армии, пока нет возможности возобновить полномасштабное наступление на юг. Конфликты внутри германского военного руководства, а также между военным и политическим руководством не слишком сильно облегчали положение французов. Не шли им на пользу и ошибки германских генералов.

Проблема французов была в качестве войск. Новобранцы могли храбро атаковать, но от них невозможно было требовать длительных усилий. Большие тяжелые марши (особенно при отступлении), продолжительное (особенно многодневное) сражение приводили к тому, что боевой дух и дисциплина падали и подразделения быстро утрачивали боеспособность. Попытки компенсировать качество количеством не удались. У французов не хватало артиллерии и особенно кавалерии, существовал острый дефицит военных специалистов, существовали серьезные проблемы в организации тыла и передвижений войск. Как написал впоследствии один из немецких офицеров — участников войны, «мы победили французов в большей степени нашими маршами, чем нашим оружием»[1134]. Симптоматично, что за месяц боев с императорской армией немецкие потери составили 78 тысяч человек, а за пять месяцев войны с армиями республики — только 51 тысячу[1135].

Пик французских военных усилий был достигнут в течение двух последних месяцев 1870 г. Именно тогда французам удалось одержать свою единственную значимую победу в этой войне. Массовый призыв, начавшийся еще до падения империи, как раз принес свои плоды, и на немцев практически со всех сторон обрушивались удары внушительных по своим размерам армий. Однако падение Меца помогло преодолеть начавшийся кризис; зимой германские армии перешли в контрнаступление на всех фронтах. Ресурсы Франции оказались в значительной степени истощены; к концу января у страны практически не осталось боеспособных войск.

Этот результат не был предопределен в точности; однако сложно представить себе, какие действия французского руководства могли бы серьезно повлиять на исход войны. Фактически французы воевали до тех пор, пока не оказались готовы признать поражение. То, что на это потребовалось почти полгода, было серьезным предзнаменованием на будущее.

Глава 16

Час дипломатов

В течение всей осени Бисмарк продолжал переговоры с доверенными лицами остававшегося в германском плену экс-императора французов и его супруги-регентши при несовершеннолетнем сыне, находившейся в Лондоне. Вариант реставрации Второй империи казался ему привлекательным с точки зрения германских интересов: непопулярность и шаткость режима Наполеона III исключали, по мысли канцлера, на какое-то время угрозу реванша. Крайне скептическое отношение европейских дворов к идее возвращения экс-императора в Париж на немецких штыках оказывало определенное давление на германскую дипломатию, но зато гарантировало весьма желанную изоляцию Франции[1136].

Однако в бонапартистском лагере, переместившемся в Лондон, царили разброд и шатание, что в немалой степени было вызвано традиционными колебаниями и нерешительностью самого экс-императора французов. Бонапартисты тянули, рассчитывая на то, что военные неудачи в равной мере дискредитируют и республику. Кроме того, они не горели желанием брать на себя ответственность за унизительный мир, который окончательно лишил бы их сторонников во Франции. Г. Ротан отмечал, что о подлинных переговорах речь не шла, германская сторона фактически требовала карт-бланш. Даже если бы мир был подписан сразу же после поражения при Седане, как того требовали некоторые сторонники императора, Франция в самом лучшем случае сохранила бы за собой кусочек Эльзаса с городом Мюлуз и заплатила бы победителю на пару миллиардов меньше[1137]. В декабре 1870 г. Евгения, правда, в весьма расплывчатых формулировках пошла навстречу германским требованиям в вопросе территориальных уступок, но Наполеон III так и не был готов поддержать супругу. Это обстоятельство склонило Бисмарка в итоге к соглашению с правительством «национальной обороны»[1138].

[1116] Heeresbewegungen im Kriege 1870–1871. S. 89.

[1117] Ibid. S. 93.

[1118] Bronsart von Schellendorf P. Op. cit. S. 243.

[1119] The Franco-German War. P. 507.

[1120] Showalter D. The wars of German unification. Р. 320.

[1121] Moltkes Militärische Werke… S. 508.

[1122] Fransecky E. v. Op. cit. S. 550.

[1123] Ibid. S. 554.

[1124] La république au défi de la guerre… P. 126–127.

[1125] Friedrich Wilhelms Tagebücher… S. 129.

[1126] Moltkes Militärische Werke… S. 518.

[1127] Heeresbewegungen im Kriege 1870–1871. S. 137.

[1128] Howard M. Op. cit. P. 336.

[1129] Heeresbewegungen im Kriege 1870–1871. S. 138.

[1130] La république au défi de la guerre… P. 128.

[1131] Barry Q. Moltke and his generals. Р. 209.

[1132] Blumenthal L. v. Op. cit. S. 220.

[1133] Hohenlohe-Ingelfingen K. Op. cit. S. 375.

[1134] The Franco-German War. P. 446.

[1135] Meier-Welcker H. Op. cit. S. 150.

[1136] Шнеерсон Л.М. Указ. соч. С. 231–232.

[1137] Rothan G. Op. cit. P. 387–388.

[1138] Kolb E. Der Weg aus dem Krieg… S. 312–313, 316; Giesberg R. Op. cit. P. 76–79.