Жизнь Ленро Авельца: читать начало книги онлайн

Я встречался с другими. С Евой у меня шансов не было, но это не значит, что я не пытался, и не приходил к ней, обливаясь слезами, и на коленях не признавался ей в любви. Наверное, ничья молодость не избежала такой любовной драмы. Более того, я считаю, невозможно в полной мере прочувствовать жизнь, не испытав на исходе второго десятилетия этой пытки отчаянием. Без мыслей о самоубийстве, без нервных срывов, без ощущения, что прекрасная планета крутится и солнце светит, как вчера, а ты уже мёртв, и нет ни смысла, ни желания задерживаться здесь дольше; без осознания, что в огромном давящем беспросветном сумраке, без единого проблеска любви и добра, ты один, совсем один, и только ветер тебя куда-то уносит; без желания восстать, сломать механизм, запустить революцию против часовой стрелки, выйти в открытую дверь смерти – я вообще не понимаю, как, не пройдя сквозь эти чувства, можно жить и познавать мир.

В этом есть что-то от горького сигаретного цинизма Воннегута, что-то от страданий юного Вертера. У нас было всё. Весь мир лежал у наших ног, наша жизнь начинались так, как другие боялись даже мечтать. Не верьте тому, что говорят, – мы это знали и ценили. Но оттого ещё острее ощущали пустоту, обнажённую жестокость холодной Вселенной, расширяющейся всё дальше и дальше от нас.

Дети породы небес – лучшее, что может предложить человечество, – и, наверное, наше взросление было сопряжено с переживаниями глубже, чем у обычных людей. Каждый обдумывал и разрабатывал собственную жизненную философию, каждый лично переживал несовместимость идеального и реального.

Еву я любил по-настоящему. Сомневаюсь, что остальные, кто волочился за ней, любили её так же. Я бы убил за неё. Я бы пошёл на смерть, я бы бросился со скалы, сделай это её счастливой, пусть даже с кем-то другим. Мой друг Энсон однажды сказал, что настоящая любовь – это позволить человеку не любить себя. Что ж, я полюбил Еву настоящей любовью.

Если помните, перед самым выпуском умер мой отец. Ночью в Аббертоне шёл сильный дождь, а Энсон с Евой отправились прощаться в гостиницу неподалёку.

Я сказал, что в ту ночь думал не о смерти отца, а о светловолосой однокурснице, будущей актрисе Моллианде Бо. Я соврал.

Той ночью, когда дождь крупными каплями стучал в окна, я мог думать только о разгоряченных телах Энсона и Евы на синем покрывале и как Ева вздыхает, закрывая глаза, когда Энсон входит в неё глубже. О её длинных тонких пальцах, о том, как они царапают спину моего друга, как она целует его в шею, как он сжимает её небольшую грудь, как кончает в неё.

Я спал с ней дважды. Энсон спал с ней раз сто, я точно не знаю, но в первый раз они переспали лет в семнадцать. Когда я узнал об этом, мой мир рухнул, я перестал различать цвета, но моя любовь к Еве не прошла. У Энсона тоже были особые отношения с Евой. Он любил её, как и я, но в отличие от меня он был её достоин. Великий Энсон, главный плейбой Академии, юный гений и стипендиат, высокий блондин, голубоглазый красавец, он любил девушек и философские споры; для Евы парой был он, а не я, тоже умный и способный, но в меру.

Однако я дружил с Энсоном, а его отношения с Евой были отношениями не любовников, а друзей – спутников жизни, партнёров, кто делит друг с другом не только постель. С помощью Энсона я подружился с Евой, и наша дружба увенчалась сексом – не таким потрясающим, как я ожидал, но лучшим в моей жизни. Ей не понравилось, но не думаю, что я разочаровал её, – скорее она изначально согласилась из жалости.

Она и сама признавалась мне, считая другом, что любит Энсона.

В наш последний вечер, который окончился моими слезами и просьбами, но она непреклонно указала мне на дверь, я шёл к себе и молился только о том, чтобы не встретить Энсона. Я думал, я убью его голыми руками. Его нахальное лицо стояло у меня перед глазами, я представлял, как душу его, долго и мучительно, как избиваю его труп.

Забавно это вспоминать, но тогда мне было не до шуток.

С Евой, как я позже узнал, спали многие. Даже когда была в отношениях с Энсоном, она могла переспать со мной или с кем-то другим – из жалости или чистого любопытства.

Но Энсона она любила, не сомневаюсь в этом. И Энсон тоже её любил, почти как я, за тем исключением, что на его любовь она отвечала. В ту ночь в гостинице перед выпуском он предложил ей выйти за него замуж. Она отказалась. Сказала, их пути должны разойтись. Намекала, что потом вновь сойдутся? Что Энсону не стоит сдаваться? Что когда-нибудь, если их чувства верны, они снова будут вместе – и теперь навсегда?..

Красивое предположение, отчасти верное.

Энсон не забыл её после Академии, хоть и старался это скрыть. Ева уехала в Южный Китай, работать на «Сан Энерджи», а Энсон договорился с руководством компании и вскоре прилетел туда читать лекции для персонала. «Сан Энерджи» хорошо платили, но Энсон вряд ли интересовался деньгами: он консультировал правительство ЕС, писал книги, был постоянным героем светской хроники. Нет, его воодушевила перспектива встретить Еву.

О его любовницах – актрисах, моделях, балеринах, молодых жёнах престарелых богачей – ходили легенды. Каждые выходные вся Сеть гадала, с кем на очередной раут в Париже, Лондоне или Риме придёт знаменитый популярный философ. Но уверен, такого наслаждения, как с Евой, Энсон не испытывал больше ни с кем.

Думаю, он больше не предлагал ей брак. Они оба молча смирились с тем, что слишком похожи, а частицы с одинаковым зарядом отталкиваются. Не знаю, как часто, но они встречались и спали вместе, только никогда больше не объяснялись в любви. Как затяжная позиционная война, их отношения истощали обоих соперников.

Гордость – единственное, через что они оба не могли переступить. Переплыть моря, свернуть горы, заработать и потерять состояния, перечертить границы, исцелить неизлечимые болезни – подходящие для выпускников Аббертона задачи. В двадцать семь Энсон стал девятым в списке самых высокооплачиваемых авторов Европы, в двадцать восемь инициировал реформу образования, ныне распространённую на весь Север. Ева отработала пять лет в Южном Китае и вернулась в Англию, основав крупнейший в Европе благотворительный фонд.

Умные и чуткие, они обладали выдающимися личностными качествами, силой воли и грандиозным эго – единственный демон, которого они не смогли победить; он и сокрушил их.

Я бы мог их помирить. Я всё знал про обоих и видел, насколько они подходят друг другу. Они могли бы стать парой столетия: счастливой версией Ромео и Джульетты, новыми Йоко Оно и Джоном Ленноном, Полом и Линдой Маккартни, Хайдеггером и Арендт, если хотите. Их роман не обошёлся бы без измен и скандалов и не факт, что не закончился бы трагедией, но, по крайней мере, в нём не было бы того горького сожаления, печали несбывшегося, которую сегодня ощущаю даже я.

Я бы примирил их. Как мирил стороны в Генассамблее, как находил компромиссы с правительством России, как убеждал Уэллса уступить Мирхоффу. С Энсоном и Евой всё было бы проще. Иногда, когда я смотрел на их метания и боль, я думал помочь им – но желание быстро проходило.

Могу сказать: я бездействовал из-за того, что не хотел лезть в их личные дела, верил в свободу и в то, что каждый сам делает выбор. Я не солгу, если так скажу, но это будет не вся правда.

Я не помог им потому, что в глубине продолжал любить Еву. Я не видел её, я не думал о ней, но такая любовь не проходит бесследно. Каждую из женщин, с кем я с тех пор спал, я сравнивал с Евой.

Ева, конечно, не была идеалом. Стервозная, самовлюблённая, упивающаяся своей красотой и превосходством, циничная и подлая. Но даже зная всё это, даже много лет спустя, я всё равно не могу думать о ней иначе как о святой, как о раскрытом окне в другой, чудесный мир – куда даже она сама не посмела ступить.

Я и не мечтал, что она когда-нибудь будет моей; но, по крайней мере, я надеялся, что они с Энсоном не будут вместе. Такого счастья, думал я, они не заслужили. Я ненавидел их за то, что они в упор не видят очевидного, не желают его принять. Право на счастье нужно заслужить: смогут – я произнесу тост на их свадьбе, нет – так им и надо.

С Академии я не общался ни с Энсоном, ни с Евой, но продолжал следить за ними. Энсон отвечал взаимностью: присылал книги, писал обо мне язвительные колонки, периодически звонил и даже пригласил на собственную свадьбу. Женился он аккурат после возвращения Евы из Китая – наверное, хотел её подразнить. Вот только Ева и сама вышла замуж спустя полтора года, да ещё и родила близнецов, точь-в-точь похожих на мужа – мягкотелую посредственность, милого и бесполезного художника-архитектора. Вообразить этого очкастого кенийского неудачника рядом с Евой было сложнее, чем Оруэлла на службе у Гиммлера.

Думаю, на неё повлияла работа в Китае. Аббертон освобождал от иллюзий – и ему это удавалось с такими, как я, кто внутренне готов к компромиссам. Но не с Энсоном, Евой и им подобными. Они смотрели на мир трезво, может, трезвее остальных, но, ведомые непонятным мне идеализмом, в глубине души были уверены в окончательной справедливости мира. Невзирая на его глупость и жестокость, Энсон и Ева почему-то верили, что на самом деле всё должно быть и будет по-другому.

Почему? На чём основываются те, кто верит, что завтра будет лучше, чем вчера?

Вера в справедливый мир сродни религиозному заблуждению, но Энсон был уверен, что человеку необходима вера, хоть какая-то: в бога, в принципы или в идеал. Без веры в светлый день, который когда-нибудь обязательно наступит, без веры в самих себя, без веры, из которой рождается решимость, мы все мертвы – так считал мой друг и верил в своё далёкое чудо.