Ее артистическая жизнь была омрачена личной трагедией. В 1964 году, когда Марго предстояло выступить на музыкальном фестивале Иегуди Менухина, ей сообщили, что в Панаме тяжело ранен ее муж – в него стреляли. Станцевав, она немедленно вылетела в Панаму, где нашла мужа парализованным.
После покушения на жизнь Тито Марго Фонтейн совершенно изменилась – она боролась за жизнь супруга долгих двадцать пять лет. Боролась и танцевала – танцевала, чтобы зарабатывать деньги на лечение мужа. Тито перевезли в Англию, Марго ежедневно навещала его в больнице, кормила, ухаживала, потом возвращалась на репетицию. Ради него она научилась водить машину. Ее преданность была беспримерной. После клиники, где он провел два года, она забрала его домой. Более того, в инвалидной коляске она возила его с собой по всему миру – на гастроли, на приемы, к друзьям. Марго сделала его жизнь насыщенной событиями.
В конце семидесятых годов Марго Фонтейн попрощалась с балетом. Вместе с мужем они перебрались на маленькую ферму в Панаме. Там Марго осталась и после смерти мужа. Жила в одиночестве, если не считать пяти собак, в окружении тишины, которую нарушали только звонки Нуриева и редких друзей.
Но Панаму пришлось покинуть. Она боролась с тяжелой болезнью, и надо было лечиться. Нуриев навещал ее в клинике в Хьюстоне, где Марго перенесла несколько операций. Она шутила: «Я привыкла гастролировать по театрам, теперь гастролирую по больницам». Марго так и не узнала, что ее друг Рудольф оплачивал многие ее счета. А он говорил: «Марго – это всё, что у меня есть. Только она».
За год до ухода из жизни великой балерины состоялся последний Гала-вечер в ее честь. В нем приняли участие лучшие артисты, среди которых был Рудольф Нуриев. В зале сидели члены королевской семьи, была принцесса Диана.
Марго Фонтейн не стало в феврале 1991 года. Британский балет осиротел. Еще раньше, в 1988 году, не стало хореографа Фредерика Аштона, в 2001 году не стало Нинетт де Валуа – уходила эпоха. Но в каждой балерине, танцующей на сцене «Ковент-Гарден», есть что-то от личности Марго Фонтейн. Современные исполнительницы постоянно обращаются к тому стилю, что отличал гранд-даму британского балета, стилю утонченному, романтическому, трепетному и всегда элегантному.
Рыцари сцены
Мариус Петипа и его итальянские музы
Мариус Петипа, француз по происхождению, прожил долгую и насыщенную жизнь. Он считал себя русским по духу и говорил, что, когда придет время, хочет упокоиться на этой земле, что это его вторая родина, которая дала ему славу. Так и случилось – мэтр русского балета был похоронен на Волковском лютеранском кладбище в Санкт-Петербурге, а затем, в 1948 году, перезахоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.
Он родился в 1818 году в Марселе, в театральной семье: отец, Жан-Антуан, – артист балета, хореограф, мать – драматическая актриса. У Мариуса был брат, Люсьен Петипа, он тоже добьется больших высот – и танцевал прекрасно, и был хорошим организатором – возглавлял Национальную оперу в Париже, потом был директором балетной труппы в брюссельском театре. А Викторина Петипа, их сестра, стала певицей.
Родители много путешествовали – переезжали туда, где есть работа. Однажды семья оказалась в Антверпене. Решили показать спектакль, в котором были задействованы все члены семьи. Как же увлекательно описывает это сам Петипа в мемуарах: спектакль отрепетирован, все готово, но сцену осветить нечем. И тогда отцу приходит мысль: а что, если вставить свечи в картофелины, а картофелины прикрепить к полу? Сказано – сделано. Спектакль шел без особого успеха, но картофелины, которые отклеивались от пола и катались по нему, едва не вызвав пожар, очень веселили публику. На следующий день дети Петипа играли на улице, и вдруг рядом с ними остановился экипаж. Из него вышел знакомый семьи, знаменитый трагик Тальма. Он спросил детей, что они тут делают. Дети рассказали о неудаче со спектаклем, посетовали, что с деньгами совсем туго. Благородный Тальма повел их в кондитерскую, заказал знаменитое десертное блюдо «Фиги в сиропе». Попросил детей отвернуться (а они, конечно, подглядывали) и положил в каждую фигу по три луидора. Чем не сюжетный поворот в романе?
Заниматься балетом Мариус начал в семь лет, и его первым учителем был отец. Как он сам вспоминал потом: «Не один смычок сломал папа́ о мои ноги» – балетные уроки в то время шли под аккомпанемент скрипки. Не сказать, чтобы мальчику нравилось разучивать позиции и движения, но как только появились первые успехи, все изменилось. Кстати, это и обо мне: мы с братом из балетной семьи, и я не могу сказать, что всегда любила занятия. Но лет, наверное, в тринадцать, когда пришло понимание, что такое профессия, когда стало получаться, я уже занималась с удовольствием.
Петипа брал также уроки у Огюста Вестриса, прославленного французского танцовщика и хореографа. А свой первый ангажемент Мариус получил в шестнадцать лет в Нанте. Труппа была крошечной, всего несколько человек, но именно там юный Петипа первый раз пробует свои силы как постановщик. У него получилось, он поставил три балета, и его самолюбию льстило, что за показ этих спектаклей ему платили небольшой гонорар – десять франков.
На второй год работы в Нанте случилось несчастье – Мариус сломал ногу, и ему перестали платить жалованье. За что платить – ведь он же не выходит на сцену? И тогда, проявив смекалку хореографа, он придумывает хитрый номер: сам стоит посередине сцены, а партнерша танцует вокруг него! Жалованье выплатили, но вскоре Петипа эту труппу оставил. А нога благополучно срослась.
Еще немало приключений выпадает на его долю. Были и путешествия с отцом на парусном судне в Новый Свет. Были и успешные выступления в Испании, где Петипа навсегда полюбил характерные танцы и научился играть на кастаньетах. Именно оттуда он вынес впечатления, которые потом выльются в знаменитый балет «Дон Кихот». «Не хвастая, могу сказать, что я плясал и владел кастаньетами не хуже первейших танцоров Андалусии», – писал Петипа в мемуарах. Кстати, из Испании его вынудила уехать романтическая история. Влюбленный юноша, он оказался под балконом своей Дульсинеи, но неожиданно встретился там с соперником. Состоялась дуэль, и Петипа в двадцать четыре часа должен покинуть Испанию.
На некоторое время он оседает в Париже, выступает несколько раз на сцене Гранд-Опера, где с успехом танцует его брат Люсьен. И тут приходит неожиданное приглашение из России – поработать в Императорских театрах. Петипа приглашение принимает: он молод, еще год до тридцатилетия, и для него – это еще одно забавное приключение.
Двадцать девятого мая 1847 года Мариус Петипа высаживается в Кронштадте. Его первое представление директору Императорских театров проходит почти анекдотично. Александр Гедеонов предлагает ему погулять… месяца четыре. Ошеломленный Петипа не может понять, чего от него хотят: «Но как я буду жить?» – спрашивает он. «Мы дадим вам двести рублей аванса, вам хватит этого?» – отвечает директор. По тем временам двести рублей – огромная сумма. «Благодарю, – говорит Петипа, – мне этого будет вполне достаточно». Он выходит обескураженный и пишет письмо матери: «В какое удивительное место я попал – четыре месяца отдыха, ничего не надо делать, и платят за это прекрасные деньги!»
Так или иначе, но с этого момента история русского балета неразрывно связана с именем Мариуса Петипа. В России он стал Мариусом Ивановичем, но за долгие годы своей русской жизни так и не выучил русского языка. Петипа сразу начинает работать и как танцовщик, и как хореограф. И вот еще что. Вслед за сыном в Россию приезжает отец! Жан-Антуан Петипа подписал контракт с дирекцией Императорских театров 12 октября 1847 года. Он был зачислен учителем танцев в театральную школу, где преподавал до конца своей жизни, а умер он в 1855 году. Уже в феврале 1848 года отец и сын вместе поставили балет «Сатанилла, или Любовь и ад». Но еще до этого, в 1847 году, Петипа-младший, отталкиваясь от версии Жозефа Мазилье, поставил балет «Пахита» на сцене Большого каменного театра Санкт-Петербургского Императорского балета.
Новая жизнь потребовала от Петипа дипломатии, умения лавировать. Он служил четырем императорам – Николаю I, Александру II, Александру III и Николаю II. При нем сменялось руководство Императорских театров, от которых во многом зависела его жизнь. Самым благоприятным, можно даже сказать, золотым, временем для него было директорство Ивана Александровича Всеволожского. В мемуарах Мариус Петипа написал: «Это был директор тонкого вкуса, большого ума». Всеволожский принимал участие в оформлении спектаклей – он был прекрасным художником. Именно Всеволожский заказывает балетные партитуры Чайковскому – «Спящую красавицу» и «Щелкунчика», а Глазунову – партитуру «Раймонды». Это была настоящая революция в балетном театре, чтобы композиторы такого уровня согласились написать музыку для балета. Петипа составлял план-эскиз для композитора. Эти уникальные документы, к сожалению, разработаны недостаточно. В небольших расшифровках, которые можно увидеть, например в плане-эскизе к «Спящей красавице», описано всё: характер музыкального эпизода, музыкальный размер, продолжительность и его драматическое содержание.
Свои балеты Петипа придумывал дома, на доске, похожей на шахматную, где было расставлено множество картонных фигурок. Потом он перерисовывал свои фантазии в тетрадь, мужской кордебалет обозначал крестиками, а женский – кружочками, и было множество стрелок и линий, понятных только ему. Он зарисовывал позы или композиции на стадии замысла балета, когда еще нет музыки. Не будучи композитором, казалось, он слышал музыку и видел образы, которые очень скоро оживут на сцене.
Для него было важно, чтобы танцовщики отличались не только техникой. Однажды, посмотрев танец некой балерины, Петипа сказал: «Не владеет живописать душевные движения». Это было его кредо – ставить балеты, которые «живописали бы душевные движения». Не потому ли его балеты живут до сих пор?
Петипа работал в Большом театре Санкт-Петербурга, в московском Большом театре, делал постановки в Михайловском, в других театрах, но всё же его имя прежде всего неразрывно связано с Мариинским театром.
В последнюю треть XIX века репертуар Мариинского театра пополнялся исключительно постановками Петипа, он единолично решал всё: что именно будет поставлено, на какую музыку, кто будет танцевать. Ему удалось довести до совершенства форму большого парадного классического спектакля, с прекрасным кордебалетом и солистами. Характер у Петипа был сложный, но он беззаветно любил свое дело и привел русский балет на ту вершину, которая недосягаема до сих пор. В конце жизни он, француз по рождению, скажет: «Да хранит Господь вторую Отчизну мою, которую я полюбил всем сердцем, всей душой».
Но… поначалу в его балетах русским балеринам доставались вторые роли. «Лебединое озеро», «Спящая красавица», «Щелкунчик», «Раймонда» – первыми исполнительницами главных партий, без которых сегодня не обходится репертуар ни одного театра, были приглашенные итальянские балерины. Тридцать лет они царили на русской сцене, и, кстати, именно итальянки привезли с собой и узаконили главный технический трюк – 32 фуэте!
Давайте разберемся, как иностранные балерины появились в России. На самом деле всё объяснимо – в Санкт-Петербурге и Москве всегда интересовались тем, что происходило в Париже и Милане, главных культурных столицах XVIII–XIX веков. А история балетных трупп итальянских и французских оперных театров началась гораздо раньше, чем история балета Большого театра или Мариинки.
В первой половине XIX века в Санкт-Петербурге и Москве с триумфом прошли гастроли несравненных романтических балерин Марии Тальони и Фанни Эльслер. Но это были именно гастроли – балерины не состояли на службе Императорских театров, не танцевали премьер, с ними не заключали контракты. В середине 1880-х годов ситуация изменилась. Свою блестящую карьеру заканчивала виртуозная Екатерина Вазем, первая исполнительница сложнейшей партии Никии в «Баядерке». Иван Всеволожский писал: «С выходом в отставку Вазем наша балетная труппа, не обладая выдающимися талантами, способными заменить эту балерину, не сможет исполнить трех представлений в неделю. Необходимо на предстоящий сезон пригласить какую-либо из известных иностранных балерин».
Однако пригласить в Мариинский театр иностранную балерину – дело очень сложное, нужно было получить множество согласований, составить контракт, утвердить гонорар, превышающий оплату русских балерин… Всё это решала Дирекция Императорских театров, а директор отчитывался лично перед государем-императором. Когда ушла Вазем, аншлагов не было, сборы упали. Отсутствие примы сказывалось на общем уровне труппы.
Наряду с императорскими, в Санкт-Петербурге, Москве и в провинциальных городах существовали частные театры, организованные страстными любителями искусства. Они знали вкусы публики, следили за афишей Императорских театров, а также знали, какие новинки появляются за границей. Они первыми стали приглашать балерин и певиц – не только итальянских, но и немецких, французских. Воспитанник великого Щепкина Михаил Лентовский не захотел стать актером, но нашел себя как антрепренер. В Москве он организовал летний театр в саду «Эрмитаж», а Петербурге работал с театром под смешным названием «Кинь грусть», куда в 1855 году впервые ангажировал итальянскую балерину Вирджинию Цукки. Ее появление в Северной столице возбудило такой интерес, который не наблюдался со времен гастролей Тальони.
Вирджиния Цукки была настоящая прима-балерина. Родилась в Парме, училась в Милане при «Ла Скала», с юности много танцевала в этом театре, гастролировала не только в Италии, но и в Европе. И вот она доехала до России, где выступила у Лентовского в спектакле-феерии «Путешествие на Луну» по роману модного тогда Жюля Верна. Рецензент отметил бойкий, горячий темперамент гастролерши. Все спектакли с участием Цукки шли с аншлагом. «Не только все места были проданы, но десятки лиц платили по рублю, чтоб постоять в проходах. А стоять пришлось за свои деньги немало, так как спектакль, начавшийся после 8 часов, затянулся до двух ночи», – написали наутро в хронике. Даже некоторые члены императорской семьи, переодетые в штатское платье, инкогнито, тайком посещали «Кинь грусть», чтобы увидеть танцы Цукки. Она летала по сцене в быстром темпе, «изящная грация, подвижное лицо, чудные выразительные глаза». Особым успехом пользовался вальс, который Цукки танцевала на пуантах. Вальс этот единодушно требовали «на бис». «Когда вальсирует Цукки – это вальсирует сама страсть! Кажется, музыка отравила своим сладким ядом эту черноволосую итальянку. Глаза бегают в такт, губы улыбаются опьяненно, сотрясаются космы волос, а уж ноги, руки, плечи – и говорить нечего, всё это музицирует; и вдруг прыгает, летит вихрем, дива повисает на руках кавалера. Сколько же здесь перцу для толпы», – писал знаменитый критик тех лет Скальковский, выступавший в прессе под псевдонимом Балетоман. Добавим к тому же, что Цукки укоротила пачку, она «заканчивалась там, где ей следовало бы начинаться», говорили ханжи. Но именно этот вариант длины стал сразу модным. Вирджиния Цукки слышала только восторженные отклики о своей великолепной игре и танцах. Она сама подготовила для себя балет «Брама» о трагической любви баядерки – сюжет который ранее вдохновил Мариуса Петипа на создание собственного балета. Страдания баядерки Цукки показывала так натуралистично, что «зала буквально плакала. А Цукки трепетала всем телом от восторга, радости и счастья». Лентовский привез «Браму» и в Москву. Среди почитателей итальянки был Станиславский, удивлявшийся ненапряженности мышц балерины в танце; он считал Цукки великой драматической артисткой. Балерине то и дело предлагали выгодные контракты.
Как написал уже знакомый нам критик Скальковский: «Каждый, кто видел Цукки, при ее имени посылал поцелуй куда-то в пространство». Итальянку пригласили участвовать в спектакле летнего театра в Красном Селе. После огромного успеха с балериной заключили контракт на выступления в Мариинском театре. И русский первооткрыватель ее таланта – Михаил Лентовский – навсегда потерял свою звезду.