Симонов: «Я увидел сожженное здание синагоги и понял, что никто не расскажет мне с большей осведомленностью о судьбе еврейского населения, чем какой-нибудь раввин, если только он жив. Оказалось, что жив…»
Писателя проводили на окраину города, в один из бедных еврейских кварталов. Он поднялся по узенькой темной лестнице на третий этаж и постучал. Дверь отворилась…
За простым деревянным столом над толстой книгой сидел очень старый человек с седой бородой и спутанными седыми волосами под черной ермолкой.
Симонов был смущен: старик показался ему похожим на средневекового алхимика, не хватало только реторт и тиглей.
Преодолев смущение, он объяснил цель своего прихода.
Старик поднял на него голубые, неожиданно молодые, какие-то даже детские глаза и сказал: «Я могу рассказывать о страданиях моего народа за эти тридцать три месяца тоже тридцать три месяца. Потому что каждая минута приносила столько страданий, что о ней надо рассказывать хотя бы минуту…»
И он рассказал…
То, что Симонов записал якобы с его слов, мало напоминает те страдания, которые, как мы уже знаем, выпали на долю евреев.
Но рассказ этот, видимо, был так ужасен, что писатель не счел возможным опубликовать его в «Красной звезде». Такое тогда было время: негоже, наверное, было советскому писателю «расписывать еврейские страдания».
Не открыл он и имени раввина, но, как видно, не смог умолчать о прощании с ним. При прощании раввин спросил его: «Вы, наверное, думаете, что мне очень много лет? Вы не ошиблись, мне действительно сто лет. Но тридцать три месяца назад мне было только пятьдесят два…»
После этих достаточно странных слов старик открыл ящик стола, вынул бумажник, а из него – небольшую потертую фотографию.
С фотографии на писателя смотрел совсем еще не старый улыбающийся человек. Рядом с ним была красивая женщина и двое детей.
«А где они сейчас?» — спросил писатель.
Старик не ответил.
Он молча вложил фотографию обратно в бумажник и захлопнул ящик стола.
И Симонов понял, что лучше бы было не спрашивать.
Мы не знаем, где погибла жена и двое детей молодого еврейского раввина – в доме, на улице или же по дороге в Транснистрию.
Но если им «посчастливилось» покоиться в земле, то пусть эта земля будет им пухом…
Все «прогрессивное человечество»
Мы не ставили перед собой задачу представить вам полную картину трагедии евреев, попавших в лапы «Красной Собаки».
Да это и невозможно в рамках книги, где речь идет о трагедии евреев Одессы и о нашей личной трагедии – трагедии двух еврейских детей, брошенных в эти кровавые лапы.
Но для того чтобы было понятно, как все это произошло, как случилось, что, войдя в Одессу 16 октября 1941-го, румыны вот так просто, без всякой причины стали убивать евреев, нужно знать, откуда они пришли.
Где взяли они свой кровавый старт.
А пришли они от древнего города Яссы, от растерзанных сел и местечек Бессарабии и Буковины. Пришли, опаленные огнем горящих синагог, опьяненные пролитой кровью, пропитанные смрадом смерти.
Преступления, совершенные собачьей сворой Антонеску в Бессарабии и Буковине, по своей невероятной жестокости превзошли даже то, что учинили германские Эйнзатцгруппе СС в Каунасе, Вильнюсе, Белостоке. Превзошли даже то, что, казалось, нельзя было превзойти – изуверства Львова и Злочева.
Преступления, совершенные собачьей сворой Антонеску в Бессарабии и Буковине, были так отвратительны, так ужасны, что… вы не поверите!.. вызвали восхищение самого Гитлера!
Ведь «Красная Собака» уже сегодня, в июле 1941-го, задолго до совещания в Ванзее, осуществляет «окончательное решение еврейского вопроса»!
Жиды, веками осквернявшие Бессарабию и Буковину, выявлены и частично уничтожены, а частично сконцентрированы во временных гетто. И теперь, после подписания соглашения «Хауффе – Тэтэряну», их можно перегонять в Транснистрию, где они будут содержаться в тамошних временных гетто, дожидаясь перегона к немцам, за Буг, когда можно будет вообще забыть об их существовании.
О целях этой многошаговой и, знаете, на самом деле совсем не простой операции Антонеску откровенно заявит на заседании правительства 11 октября 1941-го, когда перегон евреев в Транснистрию будет уже в разгаре:
«Господа! Вы знаете, я хочу сделать румынский народ гомогенным. Все, что чуждо ему, должно уйти. Я начал с элиминации евреев.