Этюды черни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все мужчины запросили виски, только Динка продолжала индифферентно пялиться в стол, очень сильно о чем-то думая.

Иннокентий искоса на нее поглядывал, расчерчивая бумажку под пулю:

– А знаете ли вы, прекрасная и ужасная Дина Алексеевна, что наш с вами проект в Кремле Семен Карломарксович ровно девять месяцев назад нарек «Этюды черни»?

Дина подняла на Уйгура Кешу глаза:

– Почему? Почему такое странное название?

– Вот и я у него тогда поинтересовался, а он вместо объяснений дал мне почитать свою работу: «Новая сословная парадигма. Антиутопия Постмодерна». Они ее тогда даже опубликовали. В Парламентской газете. Ха-ха-ха. Не получила широкого резонанса… Тебе сдавать, Андрюш… – Андрей начал медленно и аккуратно раздавать карты, а Кеша продолжал: – По этой работе: в результате нарушения экономического и социального равновесия на планете из-за падения СССР и формирования однополярного мира во главе с США резко усилилась и упростилась сословная сегрегация, которую международные социологи слишком подробно пытаются градуировать, выделяя множество слоев и социальных групп. А реально, по мнению Семена Карломарксовича, весь мир сегодня делится всего на две неравные группы: на микроскопическую, микроскопическую в процентном, количественном отношении к остальным, группу «лучших людей» и всех остальных – «чернь». Основная черта проходит, конечно, там, где ты по праву рождения находишься над законами морали и общества или подчиняешься им… Объявляю – семь первых!

Андрей сложил карты:

– Пас… Кеша, это старо как мир. Homo homini lupus est. Человек человеку волк. Вся история мировых войн идет из сословного определения свободы «лучшего» человека, который имеет право на все, даже на жизнь другого человека, из черни, конечно…

Ожившая и заблестевшая глазами Динка объявила:

– Вист! А что, многоуважаемый Семен Карломарксович относит себя к «лучшим» людям, а нас всех – к черни? В этом смысл названия проекта, я правильно усвоила?.. Да вы, голубчик, без одной присели. В горку пишем, дорогой, в горку…

Иннокентий, кряхтя, полез писать в гору и начал новую раздачу карт:

– Ну конечно, не к худшим же! К лучшим, к самым что ни на есть лучшим. Он на это полжизни положил… Я пас… Но вот интересно, что «Этюды черни» имеют еще и второй, так называемый музыкальный, смысл в моем понимании…

Дина хлопнула картами по столу:

– Мизер, мальчики! Ми-зер! Да-а-а, я вот тоже сразу подумала! То, что американские потомки пирата Генри Жестокого себя богами считают, а наши немногочисленные члены удачного кооператива тешат себя иллюзиями, что и им можно массовать с мировой закулисой на воображаемом Олимпе, – это, Кеша, очевидная хрень. Очевидная и малозначимая для нас всех. Какая разница, как тебя называют. Ну, чернь так чернь. Мне побую. А вот игра слов замечательная.

Андрей мрачно бросил карты:

– Опять пас! Я играть-то буду сегодня? Какая игра слов?

– Тебя музыкалкой не мучили в детстве, а у меня вот был потрясающий препод по виолончели и общему фортепьяно. Эммануил Абрамович Голланд… Кеш, ну чего ты застыл с картами? Есть вопросы по мизеру? Принимаешь вызов или слился?

– Пас! У вас в семействе карты крапленые. Эта калорийная девочка всех пришедших раздевает. А Андрей следит, чтобы деньги в кассу сдавали. Андрей, где тут у вас касса?

– Для вас – везде! Выкладывайте нечестно заработанное. Все-все. Так чего ты там о твоем преподе загибала, моя добытчица?

– Понимаете, мои зайчики. Музыка есть явление наивысшего порядка, и мелодия не есть смесь звуков, как считают все те, кому медведь на ухо наступил. Но мастерству извлекать правильно музыку из мировой энергии надо долго и скрупулезно учиться. Лучшим учителем всех времен и народов был Карл Черни. Он разработал систему абсолютно садистских этюдов для обучения игре на фортепиано. На них становились гениями Лист и Шопен. И ими же меня кормил Эммануил Абрамович. А там, кстати, столько математики! Я делаю сейчас это утверждение абсолютно серьезно. И математика, и музыка суть системы, построенные на специальных языках, состоящих из знаков, которые можно назвать языками нейронной системы человека. Гораздо более сложные и многоуровневые системы формул и нот настолько глубже проходят в подсознание, чем просто слова, что нам еще предстоит очень долго разбираться с этими сложнейшими языками наших собственных внутренних миров и великих произведений, на них построенных. Помнишь случай, когда три года назад наши с тобой студенты-стажеры Cognitive занимались построением системы взаимодействия ИИ двух беспилотных автомобилей в движущемся потоке? Тогда после ряда обучения и тренировок нейронных сетей, глубокого обучения, ребята вдруг обнаружили, что робокары начали вырабатывать между собой что-то типа языка общения, формируя при взаимодействии повторяющиеся записи для обозначений идентичных действий…

Но Дина не успела объяснить, как увязываются музыкальные этюды и языки программирования. На столе властно и требовательно завибрировал мобильник Иннокентия. Все замолчали. Кеша, ни слова не говоря, поднес трубку к уху, молча выслушал и положил ее на стол экраном вниз.

– Поехали, что ли? – начал мрачно подниматься со стула Андрей.

– Подожди, – спокойно сказал Иннокентий. – Пока вариант А у них. Суетятся. Давай подождем. Туда всегда успеем.

Андрей кивнул. Динка побледнела, но решила доиграть свой этюд.

– Так вот, мужики. Этот Карл Черни был замечательно странным типом. Известно, что он не был женат, не имел близких родственников, испытывал отвращение к путешествиям и ненавидел концертировать. Сидел у себя в очаровательном домике в Вене и преподавал всяким будущим гениям. Интересовали его только кошки. Их у него была тьма-тьмущая. Они все время рожали, и Черни все время устраивал котят по ученикам. Причем потом проверял, как им, котятам, живется в новых семьях. Давайте переназовем проект «Котята черни». Вполне мимимишно и проще рекламировать…

Но никто не среагировал на Динкину попытку отвлечь команду от тревожного гипнотизирования Кешиного смартфона. Дина не могла больше переносить этого застывшего пространства вокруг молчащего телефона. Она набрала опять воздуха в легкие:

– Всё. Чуть не забыли мы тут все. Завтра Пасха, между прочим. Рассказываю про Эммануила настоящую пасхальную историю! Я вот сама про Иисуса подробностей мало знаю. Только то, что и все. Поэтому очень рада в душе счастливому повороту событий на его пути. А вот про систему воспитания духа через квест: служение – друзья – вечеринка – поцелуй – арест – голгофа – распятие – оживление – вознесение и тыканье носом Фому Неверующего в очевидный факт происходящего… Вот про это я понимаю даже слишком много. У Эммануила Абрамовича Голланда нас, головорезов и гавриков по классу виолончели, было двенадцать. Сечете? Двенадцать! И всю дорогу будут библейские совпадения. Собирал он нас, как Иисус своих апостолов, шляясь по рабоче-крестьянским детсадикам и школам Советского района города Москвы в поисках талантов и будущих Ростроповичей. За глаза мы все его звали Эмкой. Он был точной иллюстрацией из «Шолом Алейхема» к книге «Стемпеню» и проповедовал, проповедовал, проповедовал… Он рассказывал о прекрасном. Он говорил, что виолончель – ключ к душе ребенка, что музыка – единственное проверенное доказательство существования Бога на Земле, что путь музыканта священ и светел… Он говорил, говорил, говорил… И родители сдавались и приводили отпрысков своих в музыкальную школу номер 38 города Москвы, Советского района. За мной он приходил три раза. Только на третий раз мои родители-хиппари-математики-атеисты, строго спросив шестилетнее дитя: «Ты правда хочешь?» и получив странное заключение: «Лучше уж эта бандура, чем скрипка. Скрипка пищит», – сдали меня учителю.

Эмка внешне состоял из двух профилей, огромного носа и кадыка, которые я изучила за семь лет во всех подробностях. Костюм был единственный и не менялся никогда, а невероятная кучерявая шевелюра посыпала истертые лацканы щедрой перхотью. Он был объектом шуток, подтруниваний и издевательств и со стороны нас, его учеников, и со стороны других педагогов. Но… он был гениальным учителем и отличным музыкантом. Иногда, когда наши темные душонки не хотели открываться навстречу свету, он брал в руки наши инструменты и играл сам. И тогда вибрации его святого сердца наполняли обшарпанный класс, и все затихали, и где-то внутри, в районе солнечного сплетения, раскрывался чудесный цветок. И знаете что? Сегодня, когда я перебираю моменты безусловного счастья, я вспоминаю именно это чудо.

Мы, его ученики, были неблагодарными, темными свинтусами. Только один из двенадцати, Миша Ровенский, исправно выполнял задания учителя, «молился», то есть играл на инструменте, от трех часов в день. Я, имея кучу дел по систематическому нарушению большинства заповедей, постепенно свела ежедневную практику к тридцати минутам, а потом… эх! Миша был бледным, красивым, почти бестелесным мальчиком. Часто болеющим. Путь его затерялся в Гнесинке.

Но однажды я сделала учителю по-настоящему больно. Уже перед самой развязкой. На седьмом году нашей с ним духовной практики. Он, помогая мне вытащить виолончель из чехла, обнаружил на задней стенке инструмента глубокие царапины через весь корпус. Когда стукач Вовчик поведал перед всем школьным оркестром, что мы с ним катались с горки перед школой на инструментах и попали на кочку, вот и расцарапалось, Эмка побледнел и ушел из репетиционного зала. Мы подождали-подождали и разбрелись по своим делам, тихие и пристыженные. Когда выходила, я услышала из окна класса божественное исполнение Дворжака. Это Эммануил Абрамович отмаливал наши с Вовой души у Вселенной.