Тут выключили свет. Как оказалось только мне. Я очнулась в своей постели. На мне была белая рубашка. Я лежала поверх одеяла. Мои белые коленки сиротливо повернуты друг к другу. Это почему-то отпечаталось в памяти. Как оказалось, уже был вечер. Рядом сидела Ева. Горела лучинка в подставке на тумбочке.
Полголовы ломило так, будто в нее всадили арбалетную стрелу. Килограммов на пять. Я потрогала левый висок. Нащупала повязку. Значит, синяком не отделаюсь.
- Как я выгляжу? - я попыталась улыбнуться. Но боль пронзила лицо.
- Не надо говорить, - сказала Ева. - И шутить не надо. Он очень зол.
Я задохнулась в кашле. Вернее это рвался смех, но смеяться было больно, от боли он застревал в груди, и получалось что-то вроде звука издыхающей газонокосилки. Если бы я тогда знала о ней.
- Он... ах... Он зол!.. Хах-ах...
- Да, и я не понимаю, зачем его злить.
- Да что я сделала, мать вашу природу?
- Ты ушла. Не спросив разрешения.
- Надо было составить список, огласить полностью, вырезать на доске, повесить на видном месте. Для особо тупых и неграмотных. Если человек тупой - то это надолго. А если неграмотный, то хотя бы будет чем оправдаться!
И я опять зашлась в смехе-кашле.
- Я похоже и то и другое!
Вдруг Ева вскочила, и заткнула мне рот ладонью.
- Замолчи!
Да она была зла, как тысяча демонов. Я припомнила нашу стычку, и решила, что благоразумнее сейчас заткнуться. Мои шансы против нее на тот момент были невелики.
- Почему ты не можешь просто молчать? И делать то, что тебе велят?
В ее голосе зазвучала обида, и слезы. Она опустила руку.
- Потому, что я хочу, чтобы ко мне относились, как к равной, - ответила я.
- Мне тебя жаль.
И Ева убежала в слезах.
Ночью я не спала. Во-первых, болело. Во-вторых, мне надо было подумать. Думать было трудно, потому что болело. Но из-за того, что болело, нужно было подумать. Многое, очень многое требовало немедленной расстановки. К утру меня сморил сон.
Следующий день прошел в тумане. Помню, я выползла к обеду. Чего-то похлебала, кажется, это был густой суп, и компот, в котором плавали черные ягодки. Оставалось надеяться, что Ева собирала их не в том же месте, что и я в свое время. А то бы к месту моей лежки пришлось поставить еще и тазик. Нахлебавшись, я уползла обратно. Хотела начать уже вечером. Но поостереглась. Нужна была ясность в голове, чтобы восприятие было четким. И реагировать надо быстро. Поэтому решила поднакопить сил.
Поздним вечером Адам пришел в спальню. Сел на край моей постели. Провел рукой по повязке.
- Прости меня, - прошептал он. - Но иначе нельзя.
Я лежала с закрытыми глазами, как будто сплю. Чего бы стоило схватить сейчас его за руку, и приставить нож к горлу, благо он у меня был под подушкой. Но нет. Надо вести себя хорошо. Адам лег спать.
Еще день я проходила с повязкой. Боль почти прошла. Я то лежала, то выходила во двор. Вечером размотала голову. Достала свое зеркальце, посмотреть, на сколько все плачевно. Что я могу сказать. В лунном свете синий цвет выглядит потрясающе синим. Но медлить дольше нельзя.
Я вышла в зал. Ева сидела у очага, занималась какими-то домашними делами. Посмотрела на меня, но опять отвернулась к работе. Я пошла на улицу. Обошла весь сад. Адама нигде не было. Вернувшись в дом, я спросила у Евы, где он.
- Он не обязан передо мной отчитываться, - ответила она, не поднимая головы. Я заметила, что она заматывает деревянную фигурку в разноцветные тряпочки. И получается такая куколка.
- Что ты делаешь? - спросила я.
- Оберег, - ответила она. - Чтобы защитить моего мужа от темных сил.