— Эй, — предостерегла я. — Ничего подобного.
Вместо этого пес лизнул мою руку, а я продолжила гладить его по животу.
— Так-то лучше.
Я взглянула на Дэша.
— Ты сфотографируешь его на телефон?
— Зачем? — спросил он, в его тоне сквозило подозрение.
— Потому что я хочу сделать несколько плакатов с найденной собакой. Нам нужно найти его владельцев. Очевидно, его хорошо кормят и о нем заботятся. Они, наверное, сходят с ума от беспокойства.
Трейс фыркнул.
— Или они испытывают облегчение, получив несколько минут покоя.
Я хмуро посмотрела на него.
— У некоторых людей на самом деле есть сердце.
Что-то промелькнуло на лице Трейса так быстро, что у меня не было возможности определить это. Затем самоуверенное выражение вернулось.
— Наличие сердца просто делает тебя слабым.
— Неважно, — пробормотала я.
Ронан поднял телефон.
— Вот. Я сфоткаю, а потом помогу с листовками. Мы попросим охрану разнести их по окрестностям.
Я просияла, глядя на него.
— Спасибо.
Прозвучал щелчок камеры, и Ронан сунул телефон обратно в карман.
— Пошли. Давай, сделаем эти плакаты.
Я в последний раз погладила собаку.
— Я сейчас вернусь. Веди себя хорошо.
Собака издала низкий, жалобный скулеж.
— Это просто жалко, — пробормотал Трейс.
Я свирепо посмотрела на него, поднимаясь на ноги. Чем больше я видела Трейса мельком, тем больше понимала, что он воспринимал каждую эмоцию как слабость. Но правда заключалась в том, что позволять себе глубоко переживать означало, что ты был сильнее тех, кто этого не делал, потому что ты в полной мере испытывал боль любого рода. Но это также означало, что ты в полной мере испытывал все виды радости.
Собака бросила скорбный взгляд в мою сторону, и мое сердце сжалось.
— Я ненадолго. Ты просто подожди здесь.
Трейс хихикнул, но я проигнорировала его, следуя за Ронаном в дом.
Он повел меня вверх по лестнице и через пару дверей от моей комнаты.
— Мы можем воспользоваться моим ноутбуком.