— Это нон-тар Кропась, но с ним еще небольшой отряд гвардейцев Великого Дома. — Такасик опустил бинокль, а потом снова поднял, пристально вглядываясь в лагерь врага. — Вон они стоят, обсуждают что-то со старшим от храма. А вон отец на стене. Да, хмурый. Еще бы хмурым не быть, войско-то немалое. Но ничего, старшие братья вернутся из похода, они ударят им в тыл. Со жрецами Великого Дома не хочется ссориться, но они сами пришли. Возможно, придется долго уговаривать, чтобы так ушли, без боя. Братья наняли отряд в четыре сотни, так что перевес будет на нашей стороне. Можем подождать и прийти в замок, когда врага разобьют.
— Что за поход? — спросил я, покосившись на рыцаря, увлеченно таращившегося в бинокль.
— Нон-тар Мурля, брат мамы, просил помощи. Кто-то взялся разорять деревни, убивать рабочие ватаги. Даже просто путников давно с левокруга не было. Разбойники распоясались, не иначе. Пришел к ним сильный вожак, и голову подняли.
— Тоже мне Стенька Разин, — буркнул я. — А левокруг — это что?
Такасик опустил бинокль и посмотрел на меня как на умалишенного, а потом начал подбирать слова:
— Это… когда идти влево, если смотреть на светило.
— А вправо — это правокруг?
— Да.
— А к светилу и от него?
— На свет и супротив света. Но на свет идти бесконечно не получится. Там великое море. Там на ладье нужно, но никто туда не плавал дальше, чем пропадает из виду берег, это опасно. Супротив светила вечные льды. А ежели идти округ, то говорят, что можно вернуться туда, откуда ушел, но с другой стороны. Но это брехня, сказка для детей и нимф-нарони.
Я ухмыльнулся, сделав в памяти заметку, обязательно показать юноше глобус. Но произнес другое, и не столько для него, сколько для самого себя, глядя на небо, покрытое прозрачной дымкой быстро бегущих облаков, похожих на морские волны. Они несколько раз роняли брызги моросящего дождя, продолжая свое бегство от чужого солнца. Почти густо-фиолетовые небеса разрезались искрами метеоров и периодическими зелеными всполохами северного сияния.
— У нас Полярная звезда, а у них неподвижное во веки веков светило.
— Оно не всегда неподвижно, — ответил мне Такасик, дав понять, что я высказался на языке сель, универсальном для этого мира. Сложно будет отвыкать от двух языков дома. — Я помню, был еще мал, когда оно уплыло за горизонт. Был холод страшный и тьма, думали, что погибнем без света, сожгли весь запас дров, но потом оно вернулось на свое место. Никто не знает, зачем Великий Дом так сделал. Говорят, при моем прадеде светило, напротив, два цветения хвабука висело прямо над головой, так что тени от стен не было. Лед отступил, обнажив много железа и наполнив реку водой в три раза больше нынешнего. Когда светило ушло на место, река надолго пересохла. Только когда льды подступили обратно, вода вновь потекла.
Я обернулся и посмотрел на своих спутников, которые также напряженно слушали рассказ Такасика. Рыцарь явно не врал, но и хаотичное движение солнца по небу было сложно объяснить.
— Идут на переговоры. Их отец пошлет в задницу.
Я улыбнулся, услышав расхожее в обоих мирах выражение.
— Идут, идут.
Такасик долго смотрел в бинокль, а потом отдал его мне и сжал ладонью рукоять своего меча, который разбойники у него отобрали при пленении. По почти детскому лицу потекли крупные слезы.
— Он убил Атрисика. Он кинул его голову в ров. Атрисик — это второй брат. Они со старшим Туртаосиком вместе в поход убывали. Я младший, а четвертый от хвори скончался пять цветений назад.
— Четыре сотни воинов, говоришь? Покрошили их как капусту. Твоему отцу неоткуда ждать помощи, — с горечью произнес я, сочувствуя беде лорда.
Рыцарь сгорбился, а потом сел на землю и обхватил голову руками.
— Будь проклят этот Великий Дом, — шептал он, покачиваясь и всхлипывая. — Он совсем обезумел. Я его ненавижу.
Я сел рядом и тихо попросил:
— Расскажи мне.
— О чем? — спросил юноша, не поднимая головы.
— О Великом Доме. Почему он обезумел? Почему ты так считаешь? Что ему нужно?
— Ему нужны жертвы. Много жертв. Постоянно и непрерывно.
— Что делают с жертвами? Их сжигают, топят, душат, вырезают сердца?
— Нет, что ты. Их просто отдают ему.
— Это зверь? Он их ест?