- А вы в какие годы учились? - спросила Тоня.
- В пятьдесят девятом поступили, - сказал ветеран-геолог. - Мы с ней одногодки. До сих пор вот не отлепимся друг от друга.
- Угу, - пробормотал Юра, - опять в пятьдесят девятом...
- Почему 'опять'?
- Простите, это я о своём. В последние дни постоянно эта дата всплывает - вернее, не дата даже, а конец пятидесятых вообще. 'Антиграв' изобрели и так далее.
- Это да, жизнь понеслась галопом. Думаешь, я, когда на геолога поступал, мог такое вообразить, что меня - не в тайгу, а в космос? Не сразу после института, правда, а чуть попозже, в семидесятых. Налетался и насмотрелся - теперь вот надеемся с ехидиной, что и до Первой Звёздной как-нибудь доживём. Говорят, уже скоро. Как считаете, молодёжь?
Он улыбался, глядя на Юру, но надежда в глазах была непритворной, словно старик и в самом деле рассчитывал получить от первокурсника подтверждение - да, дескать, доживёте всенепременно, и корабль с землянами на борту рванётся к сердцу Галактики...
- Чего ты, Паша, ребят смущаешь? - укоризненно сказала 'ехидина'. - Они-то откуда знают? Можно подумать, от них зависит, когда звездолёт построят.
- А что? - не сдавался её супруг. - Может, от них как раз и зависит! Может, вот они двое лет через пять возьмут и изобретут какой-нибудь гиперпривод...
- Голова садовая, чем ты слушал? Они совсем по другому профилю. Юра - историк, Тоня - филолог. А тебе гиперпривод вынь да положь.
- Ну, не обязательно напрямую, - несколько смутился геолог. - Как-нибудь косвенно поспособствуют. Это ж дело такое, общее...
- Извините, - сказал Самохин, - отлучусь ненадолго.
Снова пройдя между рядами кресел, он заперся в кабинке и подставил ладонь под струю воды - клеймо, проявившееся на коже, жгуче саднило. Боль отступала нехотя, толчками отдаваясь в предплечье; лишь пару минут спустя она наконец утихла, а рубцы побелели. Юра поднял взгляд и посмотрел в зеркало. Отражение казалось бледным и постаревшим, круги под глазами неприятно темнели.
Понял, студент? Народ на тебя надеется, не отвертишься.
Хотя отвертеться он, собственно, не пытается. Ищет подсказки даже во сне.
Кстати, а помог ли ему сновидческий 'якорь' - рисунок, нацарапанный накануне на дереве?
В принципе, да, помог, особенно поначалу - заснув, Юра оказался на той же улице. А вот дальше пошло уже какое-то непотребство - растёкшаяся кровища, драка в кирпичном блоке. И никакой информации, которая пригодилась бы теперь, наяву.
Впрочем, тут надо оговориться - сновидения, даже становясь чётче, всё равно содержат пробелы. Значит, 'якорь' нужен более сильный, чтобы увидеть целиком всю картину. Над этим нужно подумать.
Одно радует - при пробуждении он сегодня сразу перескочил из дождливого мира в явь. Не было промежуточной остановки с 'химерами'. Или они его потеряли? Хотелось бы в это верить.
А пока поглядим, что нам преподнесёт нагорье Фарсида.
С этой мыслью Самохин выбрался из кабинки.
Полет продолжался по расписанию - час проходил за часом, и пунктирная линия, отображавшая маршрут на табло, удлинялась, чтобы соединить ярко-синюю точку с красной. Звёзды в иллюминаторе надменно сияли.
- Товарищи пассажиры, мы готовимся к стыковочному манёвру. Займите, пожалуйста, свои места...
Пересадочный терминал на орбите напоминал абстрактную инсталляцию. Он заполошно мигал сигнальными огоньками, а под ним проворачивался розовато-охряный Марс в серых ссадинах каньонов и кратеров.
Внутри терминал оказался скучным и неуютным - тесные коридоры с белыми лампами, облицованные пластиком стены, люди в комбинезонах. Пестро одетые путешественники смотрелись тут как селяне с ярмарки, по ошибке забредшие в монастырь. Тот факт, что пребывание получилось недолгим, никого особенно не расстроил. Туристы погрузились в челнок, который, не тратя времени даром, окунулся в пыльную атмосферу.
Пыль душила планету самозабвенно и фанатично - клубилась гигантскими облаками, закручивалась воронками, гуляла вихрями между гор, мела позёмкой по каменистым равнинам. Из-за неё Юра толком не разглядел посадку. Челнок кое-как продрался сквозь пелену, завис над угольно-чёрным куполом и нырнул в открывшийся зев. Пассажиры ощутили мягкий толчок, и весёлый, почти мальчишеский тенор из динамиков доложил:
- Фарсида, конечная остановка. Приехали.
В салоне засмеялись, кто-то поаплодировал, а геолог-пенсионер одобрительно пробурчал:
- Дурью мается паренёк. Но посадил красиво.
Через переходник-рукав туристы попали в тесноватый, но светлый зал с искусственной атмосферой и гравитацией, где их встретила строгая сухощавая дама в брючном костюме. Оглядев новоприбывших, она произнесла не без некоторой торжественности: