Люди в летней ночи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Полного выхода из такого положения не бывает. Увы, любовь, начинаясь, всегда бывает столь утонченной и чистой, что позже ей ничего не стоит запачкаться. Любовь мужчины и женщины подобна некоему организму, жилы и ткани которого, однажды разорвавшись, никогда больше не могут срастись. Мудрее бы с самого начала держаться внешне сурово и грубо. А самым умным было бы искать себе жену за тридевять земель.

Этой зимой то один, то другой сосед мог заметить в хозяйстве Салмелус мелкие неполадки, к которым прежние хозяева относились совсем иначе. Оставалась без внимания и все дольше ждала починки какая-нибудь отвалившаяся доска обшивки или покосившаяся калитка. В поле оставили на весну работу, которую следовало бы выполнить уже осенью. Остались непрокопанными кое-где дренажные канавы. Так продолжалось и в последующие годы — нет нужды перечислять все.

Не подала судьба надежды и на будущее родового древа.

То был по-своему важный день в жизни Кусты, когда Хильма рожала первенца. Утром-то она встала, как обычно, и, сидя в кухне за столом, слабым голосом распоряжалась, как и положено, по хозяйству, хотя нередко соглашалась со служанкой, предлагавшей сделать по-другому. «Я-то что, я сама не могу, да и не знаю…» — и она слегка приподняла подол — это стало уже у нее привычкой, — чтобы посмотреть на свои отекшие ноги. И вдруг взгляд ее как-то замутился. Она поднялась, но осталась стоять, опираясь руками о столешницу. Ловийса заметила, как напряженно сжались ее пальцы. «Хозяйка, что с вами, может, пойти за хозяином?»

Когда хозяин пришел, хозяйка уже была в горнице, стояла там странно, немного согнувшись, спиной к двери. Отношения между ними с того понедельника оставались до сих пор такими, как и следовало ожидать. Но они еще сдерживали себя — при посторонних до обмена резкостями не доходило. И никого из Плихтари в Салмелусе с тех пор не видели. Куста целыми днями пребывал на работах вне дома и двора и вечерами не был разговорчив. Чем ближе подступал срок родов — Хильма и сама не знала, когда точно, — тем незначительнее ощущал себя рядом с нею Куста, как бы ни вела себя жена. Постепенно слабело его воспоминание про то мгновение в Плихтари, про угол печи, но все же иной раз, когда они тихо лежали рядом в одной кровати, мужа внезапно захватывало то противное мучительное чувство, что некто — имярек — как бы осквернил его нежнейшее отцовство. Куста больше не ждал появления наследника, как можно было бы думать, зная, сколь сильные чувства владели им тогда, когда предположительно началось это ожидание. Теперь он оказался рабом обстоятельств и лишь подсознательно отвергал некие пугающие видения, чтобы не дать им превратиться в осознанное желание.

Сейчас, войдя в эту богатую воспоминаниями гостевую горницу, он, однако же, всем своим существом ощутил новый прилив теплоты. Теплоты к жене, которая в такой странной позе, казалось, взывала к мужу о защите. Он подошел к ней, как бы невзначай положил руку ей на плечо и спросил о чем-то несущественном. Жена глянула на него в упор, и выражение ее лица поразило его. Словно то была какая-то часть тела, которую мужчине нельзя было видеть в таком состоянии.

— Можешь ты сходить к бабушке Тонтилле и сказать, что я просила ее прийти, — и пусть постарается, чтобы этого не видела сразу вся деревня… И в Плихтари не надо ничего сообщать. Иди скорее — оох!

Стало быть, сей день определен свыше, и ему суждено стать особым днем, какого не знал этот старый наследственный дом с момента рождения нынешнего хозяина. Слух о начинающихся у хозяйки родах вроде бы приглушил всю жизнь дома, но это только с виду, а в глубине души дома росло торжественное, захватывающее ожидание. В такой день и молоденькие служанки, дочери своих матерей, причастные к хозяйке, чувствовали себя как бы значительнее. Самая большая власть во всем доме оказалась у старушки Тонтиллы, она распоряжалась, и хотя обычно бывала приветлива и добродушна, сегодня раздавала указания, ни на кого не глядя. Время шло, и выражение ее лица становилось все серьезнее.

Хозяин занимался чем-то вне дома. Он старался найти себе такую работу, чтобы остаться одному: то в дровяном сарае, то в амбаре, то возле риги. Да к риге-то и привели его сами ноги, подойдя туда, он не помнил больше, зачем пришел. Он лишь открыл дверь — и сразу увидел то место, на котором нашли его умершего отца. Сын стоял спокойно, глядя немного рассеянно. Неужели для этого он и пришел сюда, к риге? Он мысленно попытался вызвать дух покойника отца на то известное место на полу, но этот дух, похоже, спал там, перед очагом риги, и ничего не сказал сыну. Однако же и не упрекнул сына ни в чем.

Куста присел на пороге, лицом на двор, у него было такое ощущение, что сейчас ему лучше всего находиться именно здесь. Отсюда хорошо виден дом, видно и то окно, за которым Хильма — Хильма, приведенная им сюда и сделанная им такой. Куста весьма туманно представлял себе, как происходят роды, но догадывался, что помимо боли и мук с этим связано кровотечение и еще что-то, о чем обычно помалкивают. Во всем этом деле было нечто, мучащее его… и со всем этим связано… опять-таки все то, и в первую очередь Ийвари. Его призрак словно подстерегает где-то там, возле гостевой горницы, и, кажется, всем своим видом говорит, что он, несмотря ни на что, здесь даже и при таком повороте дела, но кланяться в ножки хозяину Салмелуса не намерен… И там же, рядом, его мать… и затем — та поездка за сеном… и там вон теперь рожает та, из-за которой их дела… аахх… И вновь нечто страшное — вроде пожелания — поднималось и подступало к сознанию. Куста застонал в душе, убрался в ригу, сам не отдавая себе в этом отчета, и оказался в пределах того места, где лежал в момент смерти покойник отец. Там он стоял тихо, будто к чему-то прислушиваясь. Постепенно его настроение сделалось каким-то детским, мальчишеским, и он направил шаги к дому.

Его уже искали. Во всех помещениях царила какая-то странная застывшая тишина. Девчонка Ловийса шла из гостевой горницы, замедляя шаг и стараясь не производить ни звука. «Может, хозяин пойдет туда», — сказала она как-то необычно. Хозяин пошел.

Лицо бабушки Тонтиллы было странно перекошено, казалось, она плачет без слез. В последние дни Куста чувствовал себя чужим здесь, под собственным кровом, а в этот миг то ощущение достигло наибольшей силы. Комната выглядела иначе, чем прежде, даже кровать была сдвинута так, что между нею и стеной образовался проход, именно там-то и стояла бабушка Тонтилла. Хильма лежала бледная, с закрытыми глазами и не открыла их, когда приблизился Куста. Лучшие ласки, проявления нежности и слова любви, с которыми эта слабая и жалкая женщина обращалась когда-либо к мужу, вдруг возникли теперь в его памяти каким-то единым, всеохватывающим впечатлением. И это ясно показало мужу, в какой мере еще сохранилось в нем влечение к своей жене, и он увидел эту меру столь же точно, как если бы подошел к комоду и пересчитал оставшиеся в ящике деньги.

— Человек тут помочь был не в силах; если Бог не поможет, ничего не поделаешь, — тихонько сказала бабушка Тонтилла. Но, говоря это, она смотрела на сверток, обернутый тканью, который лежал поперек кровати в изножье. Куста тоже глянул туда необычно пустыми глазами, он не искал там ничего. Однако же он увидел. В отверстии свертка виднелась красно-черная безжизненная головка ребенка.

По правде говоря, Куста не подумал, что там дитя, тем более его дитя, а о том, что мертвое, — и подавно. Когда он наконец осознал это, его охватило непонятное состояние. Никакого отчаяния, ни малейшего намека на скорбь. И это не осталось незамеченным бабушкой Тонтиллой; более того — ее расстройство на какой-то миг исчезло, и старушка оказалась в состоянии впервые отметить про себя, что Куста напоминает покойника Вихтори, у того тоже ни при каких обстоятельствах выражение лица не выдавало чувств. Бабушка Тонтилла в свое время помогала появлению на свет Кусты и поэтому считала его мальчишкой. Теперь прямо-таки у нее на глазах этот парень Салмелус превращался в серьезного зрелого мужчину, — вот так иногда, в особую погоду, можно воочию наблюдать, как растут и меняются облака на фоне неба.

Но даже в самом глубоком закоулке души Кусты не нашлось бы в этот миг ни крупицы отчаяния или скорби. На лице его в самом деле отражалось то, что шевелилось невидимо в душе и было весьма непредвиденного свойства. В действительности выражение его лица, обращенного к мертвому младенцу, было, вероятно, подобно выражению, какое можно представить у дуэлянта, выигравшего поединок, в тот момент, когда секунданты побежденного противника подхватили оседающее мертвое тело.

Куста опять обернулся к Хильме, которая уже настолько пришла в себя, что посмотрела на мужа. На щеках ее едва проступил румянец. Куста заметил это, как страдающий бессонницей и ждущий наступления утра человек замечает в комнате первые признаки зари. И бабушка Тонтилла увидела теперь такое, чего ей, справляя обязанности повитухи в деревенских семьях, раньше никогда видеть не доводилось. Муж нагнулся к жене и прижался щекой к ее лбу. То была особая ласка, так Куста проявлял свою нежность к Хильме, когда они оставались наедине в пору ее девичества. Теперь он впервые выказал ее в присутствии постороннего — этой добросердечной старушки. Он почувствовал, как его щека согревает холодный лоб Хильмы.

Что-то восстановилось — нет, не то, что было прежде, лишь надежда, которая в общем-то и осталась только надеждой. И однажды, гораздо позже, когда Хильма лежала такая же слабая, отдавая душу Богу, вновь возникла похожая ситуация. Такими стали теперь — и остались — брачные узы Кусты и Хильмы.

И во многие другие дела этот день и миг внесли своего рода уверенность. Муж и жена опять были вместе, весь остальной мир отдалился на естественное расстояние. В последовавшие за тем годы случалось, что моментами какой-то слабый оттенок чувства настолько напоминал Хильме о первом времени ее хозяйничанья в Салмелусе, когда она, еще не венчанная, была уже женой Кусты, — что Хильма подмечала это и даже сообщала о своем наблюдении мужу.

Семейка Плихтари, конечно, существовала: Ийвари, старики и все остальные. Время от времени они на правах родственников запросто являлись в Салмелус. Но после той первой, плохо окончившейся беременности Хильма относилась к ним более безразлично. Даже если ей доводилось слышать о мелких происшествиях у них, она больше не считала себя причастной к их делам. Помимо того, Ийвари в последовавшие годы в основном обретался за пределами своей волости, на лесосплаве, так что с Кустой они не встречались. А с того решающего момента у постели Хильмы-роженицы Куста заметил, что его отношение к беспутному брату жены изменилось. Время от времени Кусте снился его мертворожденный ребенок, которого он во сне почему-то путал с Ийвари, таким, в беспамятстве, каким он оставил его тогда в кухне Плихтари. И сон этот еще и после пробуждения вызывал в душе мерзкое ощущение.

В интересах повествования вполне можно сократить рассказ о следующих годах и перейти к рассказу о Силье, самом младшем и дольше других прожившем ребенке этой супружеской пары. Хотя семейная жизнь Кусты и Хильмы и устоялась, все же это не давало им уже той радостной силы, которая нужна для управления имением. У Хильмы и с самого начала ее не было в достойной упоминания мере, она ведь происходила из слабой духом торпы, так что силы и умения управлять унаследовать ей было неоткуда. Положение, занимаемое в этих местах Салмелусом, в начальный период их совместной судьбы как бы понизилось на ступень и через несколько лет стало сходным с положением среднего хутора, многодетный хозяин которого кое-как умудряется прокормить детей и расплатиться с налогами. Но и с такого уровня их хозяйство спустилось еще ниже, едва ли не до уровня Плихтари.

Что-то вернулось в тот миг у постели несчастной роженицы, однако многое кануло безвозвратно. Даже случись все как можно лучше, даже не будь того злосчастного визита в Плихтари, все равно они бы не жили по-прежнему. Хильма не была больше той юной, цветущей девушкой, которая воспламенила чувства Кусты Салмелуса и сделала те недели его юности самыми прекрасными праздниками. Что же осталось после всего? Различные дела и работа, и с их воздействием на мужа эта жалкая женщина соперничать не смогла. Муж шел своим жизненным путем, удивляясь происходящему и сопротивляясь… Он боролся и не рассчитывал на помощь жены в этой борьбе.

По прошествии примерно двух лет у них родился без особых сложностей сын, названный при крещении Тааветти — первым именем покойного отца. И затем опять годика через два — девочка, которой дали имя Лаура — это тоже было одним из наследственных имен в роде Салмелусов.

Однако же эти годы, о которых сказано двумя фразами, содержали и много чего еще. Фактически Куста Салмелус в своей жизненной борьбе никогда не бывал столь неудачлив, как в период между рождением этих двух детей и сразу после того. Так присущая его характеру усмешка частенько пропадала в те годы надолго, но ее не сменяли вспышки мужественного гнева, как в юности, в тот ровный период жизни, когда он был в силе, когда не могло идти и речи о какой-либо покорности судьбе. Теперь же ему частенько казалось бесполезным сердиться на происходящее, да и острота случавшегося быстро притуплялась, так и не вызвав настоящего сопротивления. Странным образом в хозяйстве все слабело и истончалось, и однажды хозяин Салмелуса уже подписывал долговое обязательство в горнице хозяина Роймалы — точно так же, как некогда, в годы детства и юности Кусты, в горнице старого хозяина Салмелуса это бы делал иной попавший в затруднительное положение мужик в сермяжном кафтане и матерчатых сапогах. Он хорошо помнил тех покрасневших от неловкости и беспокойно ерзавших на стуле безземельных мужиков и хозяев захолустных участков, которым его отец втолковывал важность своевременной уплаты процентов. И когда настало время Кусте постепенно взимать деньги с должников отца, это постоянно напоминало ему об отце и о собственном детстве. Теперь семи-восьмипудовый мужичище Роймала, волостной богач, слегка поглаживая бакенбарды, тоже предупреждал Кусту, что безусловно потребует своевременной уплаты процентов. Затем он шумно прочистил глотку и нос и заговорил о предстоящих выборах выборщиков от крестьянского сословия, настойчиво рекомендуя одного из кандидатов, который впоследствии и оказался избранным, также, как сам Роймала, прошел в парламент. Правда, от хозяйства Салмелус в выборах выборщиков никто участия не принимал.

Роймала прошел в парламент и внес там предложение об осушении земель у озера Ханхиярви, точнее, о выделении государством субсидии на указанное предприятие и предложение получило поддержку. Основная усадьба самого Роймалы и земли еще одного хозяйства, приобретенного им ранее, находились большей частью на берегах Ханхиярви, и неудивительно, что мужичище Роймала пробивал это предложение в парламенте. Но дело затрагивало интересы и некоторых других хозяйств, в том числе и Салмелуса, чьи земли в одном месте тоже примыкали к озеру. И эти хозяйства оказались теперь вынуждены, согласно постановлению, внести свою часть той суммы, которая требовалась в придачу к государственной субсидии. Всей затеей руководил Роймала, и каждый понимал, что дело пойдет так, как тому хочется, а также, что каждому от этого будет польза — особенно самому Роймале.

Домашняя жизнь Кусты Салмелуса пришла в тот период в упадок. Детишки были болезненными, частенько хворали, их приходилось по ночам долго укачивать в люльках. Старая гостевая комната дома Салмелусов, использовавшаяся некогда лишь в торжественных случаях и где на всякого, кто входил в нее, веяло чистым воздухом нежилого помещения, а потом ставшая волей случая супружеской спальней, хотя рядом имелось более будничное помещение — бывшая комната отца, — эта горница теперь, днем и ночью, пахла детьми и сохнувшими пеленками. Мужу не доставляло никакого удовольствия идти туда вечером, тем более что жена постоянно жаловалась то на головную боль, то на кашель.

Куста не приносил в дом спиртного, кроме как на праздники, а они бывали в Салмелусе нечасто. Но в эти годы все же случалось нередко, что Куста напивался допьяна в деревне; каким-то образом он всегда оказывался там, где угощали, и тем чаще, чем хуже было дома. Однажды он оказался в почти беспамятном состоянии. Произошло это после собрания, на котором участники договорились о взносах за осушение и уплатили их. Собрание проводили в Роймале. Поскольку Салмелус и еще один хуторянин пожаловались, что у них нет наличных, хозяин Роймала согласился дать им необходимые суммы взаймы. Написали долговые обязательства, и Роймала дал расписки, что принял деньги за осушение, — сами купюры и не потребовались. Затем, когда выпивали после собрания, один старик — хозяин хутора, который был другом отца Кусты, отвел Кусту в сторонку и предостерег его насчет Роймалы.

— Лучше бы ты продал немного леса, — сказал старик.

— Нет, не стану я для этого продавать лес, отец-то был всегда против, — сказал Куста.

— Отец мог и не продавать, да с долговыми расписками у него были отношения совсем не такие, как у тебя.

Проснувшись утром, Куста толком не помнил, как добрался домой. Но помнил зато, что в ящике комода у Роймалы теперь два подписанных им, Кустой, долговых обязательства… И Хильма еще лежала, не спала уже, но и не пошевелилась, хотя видела, что Куста встает, она, похоже, углубилась в раздумье о чем-то скорбном. Один из детей лежал рядом с нею, другой, было слышно, плакал в кухне. Там его утихомиривала служанка, — стало быть, уже очень поздно, раз и прислуга на ногах, хотя ни хозяин, ни хозяйка еще не вставали. В растерянности Куста не знал, за что приняться. И не смог толком ответить на касавшийся работы вопрос старого Вооренмаа.