Люди в летней ночи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Последний наследственный владелец Салмелуса не продавал лес и не заменял старых, чуть зеленоватых окон своего жилища. И хотя выработанная веками крестьянская интуиция подсказывала Кусте по возвращении из рождественской поездки в Плихтари, что его жизнь и быт все больше складываются не так, как должно, но прямая натура с затаенной, немного высокомерной медлительностью помешала ему понять, что он и есть тот хозяин, которому суждено покинуть Салмелус. Но и позже, когда владелец старого имения Роймала — эта огромная туша — по-хозяйски рычал уже и на землях Салмелуса, Куста не смог бы назвать ни одного конкретного действия, которым бы он или его жена вызвали это незаметно произошедшее разорение.

Утром Куста проснулся первым, зажег огонь в лампе и посмотрел на жену, рядом с которой проспал и эту ночь. Казалось, Хильма спала крепче обычного, полуотвернувшись от него, и ее лицо с безжизненным выражением было обращено словно бы куда-то в иное бытие, к кому-то, смотрящему оттуда на нее и хорошо знающему и понимающему такое выражение без единого слова. Короткое дыхание спящей, казалось, подтверждало невинность всего того, что выражало лицо. Тяжесть угадывавшегося под одеялом живота была как бы трогательным остатком случившегося несчастья.

Но сознание просыпающегося мужчины было странно вязким. Что же это за ощущение такое — и оно становится все противнее по мере того, как раз за разом разматывается клубок памяти. Ездили в Плихтари… я же поставил лошадь в конюшню… брага и какая-то еда… наконец-то, после стольких разговоров, съездил я к ним… и тут вот их дочь, которая еще приехала оттуда со мной… и я связан с нею, она моя, моя… так что же это со мной?..

Куста вспомнил, как Хейкки Плихтари, безземельный старик с дрожащими коленями, в последний момент встал посреди кухни с таким видом, будто он всех укротил, и его, Кусту, зятя… Будто и он тоже сын Хейкки… Стало быть, теперь отношения с Плихтари такие… и отеческое влияние жалкого старика Плихтари продолжалось еще и здесь, сегодня, в ранний утренний миг, здесь, в старой гостевой горнице Салмелуса, через его дочь, которая спит здесь и… накрепко связана с Салмелусом и… Это все та же гостевая горница, хотя нет в ней уже давно прежней атмосферы, ее полностью изменили дыхание и запах пота… И не слышно за ее дверью знакомого покашливания отца-покойника… Я ведь продолжаю жить в этом доме по-своему, и нет никого, кто поддержал бы меня… и тут спит эта…

Хильма все не просыпалась. Может быть, пока тянулась ночь и муж спал, она переживала собственное потрясение и заснула лишь недавно. Куста тихо оделся, было уже пора, наступило утро, раннее зимнее утро. В такое утро крестьянин, коль проснулся, встает, какой бы ни была его прошедшая ночь. Если он встал как обычно, то разглядывать жену-хозяйку не будет, ибо хозяйка к тому моменту сама давно на ногах и уже разбудила служанку — та всегда готова спать без просыпу. Счастливый хозяин обычно не думает ни о чем, приближаясь в утренних сумерках к конюшне и слыша еще издалека знакомое ржание своей лошади. Работники приходят следом за ним и знают свои обязанности.

Но в Салмелусе в это необычное утро служанка еще не проснулась, как и хозяйка, да и работников что-то не было видно, зато шедший к конюшне хозяин пытался кое о чем думать.

Он вошел в конюшню и сделал обычное: зажег свет, сгреб навоз и почистил лошадь. Затем надел на нее сбрую. Пока он совершал все это, ему казалось, будто кто-то другой, но его глазами наблюдает за ним, пытаясь отгадать его намерения. Однако никаких намерений у него, по правде говоря, не было, просто хотелось куда-то ехать. Сани, на которых работники возили навоз, стояли без дела возле конюшни с сочельника и сегодня, чуть позже, снова будут в работе, для этого хозяин не нужен. Но даже если бы и был нужен, он теперь отправляется на дальний покос — привезти сена. Это мужское дело, и хозяину вполне подобает заняться им в такое праздничное время. Правда, может, и лучше было бы отправиться за сеном попозже, часа через два-три. Но ничего он этим не выиграет.

Однако же, затянув супонь, Куста на мгновение замер, словно задумался о чем-то вместе с лошадью. Было очень тихое, сырое зимнее утро, такое тихое, что ясно слышалось бурчание в лошадином брюхе, а когда животное стряхивало последние остатки конюшенного тепла, то поскрипывание сбруи и оглобель казалось жутким громыханием.

Затем мимо прошла девчонка Ловийса, прошла достаточно близко, чтобы увидеть, чем занят хозяин, и заметить позади лошади короб для сена, стало быть, потом сможет сказать об этом хозяйке. В дверях девчонка еще оглянулась, дрожа, вошла в дом и, было видно, засветила лампу в кухне. Хозяин понял, что может преспокойно отправляться в путь. Нет никакой необходимости возвращаться в дом и что-то там говорить.

Куста позволил лошади двигаться, как ей хочется, утро совсем еще раннее, он все равно успеет на дальний покос, прежде чем совсем рассветет. Стоя в санях, можно предаться сколь угодно глубоким раздумьям. Дорога шла вдаль надежно прочерченной колеей через поля, вырубки, лес. Впереди был след лишь одних полозьев, расстояние между ними показывало, как изменилась ширина обычных крестьянских саней за одно поколение. Сани сына помещались, если можно так сказать, между тех рельс, которые проложил отец.

Куста обдумывал, что теперь ему следует предпринять. Было только неясное предчувствие, что надо от чего-то отделаться, освободиться. Но от чего, он понять не мог, просто казалось приятным ехать все дальше в глушь. Заснеженная лесная чаща заставляет мужчину забыть все заботы, которые он сам придумал себе, пока ехал среди полей. Момент забвения там может наступить когда угодно, но размышления открытых пространств все равно в конце концов вернутся и покатятся все тем же вечным путем.

Отделаться так, чтобы никогда больше не видеть и чтобы даже не вспоминать… по крайней мере об этом парне, шею которого сжимали давеча его пальцы и которому сейчас он не мог придумать никакого имени. Но когда он, стоя в санях, пытался представить себе это освобождение, ему виделось и многое, как бы связанное с тем парнем.

Двор Плихтари со всем семейством, их дочь, которая, наверное, в этот момент проснулась без Кусты в гостевой горнице в Салмелусе, впервые за время замужества в пустой постели. Да и Салмелус, все хозяйство, и еще те, кто оставил ему его; отец и мать — всех их как бы зацепили эти размышления об освобождении, и, наконец, он сам — словно и от самого себя ему надо было убежать. Да, и еще тот, который вот-вот родится… И об этом Куста сейчас подумал впервые прямо и грубо. Но и оттуда путь размышлений неизбежно вел все в то же больное место. Куста впал в уныние: именно тот мужчина толкнул Хильму на угол печи, когда он подоспел на помощь. Вернее, он не успел помешать ему, успел лишь увидеть, как жена отлетела к печи. И теперь у него было ощущение, что он не взыскал с той твари по-настоящему и никогда уже не сможет взыскать. Такие вещи требуют немедленного возмездия.

Ийвари Плихтари все больше заполнял мысли Кусты Салмелуса, и заснеженный лес уже не помогал, а становился, чем больше светлело, холоднее и мрачнее… Ийвари Плихтари — пьяная, грубая тварь — дал волю рукам с его беременной женой, которая в придачу ко всему сестра — Господи! — сестра этой скотины. И все запутывалось еще туже, и еще противнее делалось на душе. Куста не умел, да и не осмеливался додумать до конца, но где-то в глубине сознания ощущал, что тот мужик оскорбил не только его жену, но и не родившегося еще ребенка. Что своим действием эта скотина оттолкнула его, Кусту, от еще незнакомого, лишь предугадываемого отцовства. Он был почти в ужасе. И даже эта поездка показалась ему бесполезной, словно дорога говорила, мол, можешь ехать по мне, пожалуйста, но никакой помощи оказать тебе не сумею. Все равно тебе придется возвращаться.

Путь Кусты вел мимо двора Вооренмаа, об этом он не подумал, выезжая из дому. Правда, там дорога пошла под гору, так что лошадь бежала резво. Но тем медленнее она будет тащиться на обратном пути с поклажей. И к тому же хозяин Салмелуса не находил в своей душе ни малейшей обиды на Вооренмаа. Наоборот, казалось, к его отношению в этот момент прибавилось что-то новое и бодрящее. Старик Вооренмаа был человек, всегда был. И с отцом Кусты он всегда ладил.

На обратном пути лошадь сама остановилась возле колодца Вооренмаа. Прокрутив несколько раз ворот, Куста набрал воды для лошади и, заметив в окне кухни какие-то лица, счел, что заглянуть туда будет уместно. Его и самого страшно мучила жажда.

В кухне он застал старого Вооренмаа, как раз собравшегося идти в усадьбу. Вооренмаа в недоумении поглядел на хозяина — неужто так поздно и надо поторапливаться, коль скоро хозяин уже столько успел? — Нет, спешить сейчас, в пору праздников, вовсе не требуется. И Вооренмаа может подсесть в сани к хозяину. Ведь старому человеку лучше передвигаться на санях, вытянув ноги, чем топать на своих двоих. — Да уж, все равно в конце-то концов протянешь ноги.

Слышно было, как в горнице поскрипывает люлька, время от времени ее двигали, чтобы она качалась равномернее. Потом она совсем остановилась, и в кухню вошла Ээва, бледная и небрежно одетая. Куста попросил чего-нибудь попить. Мать велела Ээве принести гостю напиться. Но сперва следовало дать напитку слегка согреться.

Это был квас: гость заметил, что он подходяще перебродил и превратился в крепкую брагу. Гость и хозяин не спеша обменивались короткими фразами, словами с намеками и затаенным смыслом, пока наконец не начался прямой разговор. И, начавшись, он длился долго. Старый Вооренмаа объяснял в свой черед, как он понимает все — уж его с толку не собьешь, хотя он и беден. Под конец он говорил стоя и настойчиво потребовал ехать в Салмелус, по крайней мере, ему нужно туда, а хозяин как хочет. И он энергично натянул рукавицы, прижимая большие пальцы к ладони.

Куста остался. Его лошадь стояла там, у ворот, всю первую половину зимнего дня. Ее узнала какая-то шедшая мимо баба и удивилась, помня нынешние отношения между Вооренмаа и Плихтари. Уж там небось мог идти крутой разговор. Во всяком случае, дело настолько из ряда вон выходящее, что надо бы исхитриться попасть в людскую Салмелуса и вроде бы между прочим упомянуть там об увиденном. Не прошло и часа, как она уже сплетничала там: «Всенепременно — хозяин Салмелус, уж я лошадь-то его знаю, и старуху Вооренмаа видела — она несла ему брагу из погреба. Конечно, чего бы им теперь брагу не делать — столько денег получили. И как же им не угостить этой брагой разок хозяина Салмелуса…»

Это слышала и Хильма. Промолчав, она ушла в комнаты. Уже смеркалось.

А у Вооренмаа Кусте было хорошо. Согревшись брагой, он расспрашивал женщин, обращаясь время от времени и к Ээве, недавно родившей дочери старика Вооренмаа, который так и ушел. В те моменты, пока мать занималась чем-то неотложным, Ээва оставалась наедине с хозяином Салмелуса и сдержанно, но живо и весьма ловко поддерживала разговор, медленно развиваемый хозяином. Между ними — хозяином и Ээвой — не было никакой враждебности, поскольку они оба относились к Плихтари почти одинаково. Куста предложил Вооренмаа-матери плату за брагу, но та отказалась. «У нас тут не корчма, и вообще мы ведем добропорядочную жизнь, хотя с девчонкой и случилось такое… Кстати, правду ли говорят, будто хозяин сперва дал деньги Плихтари, чтобы заплатить Ээве, но они потратили их сами на себя, и хозяину пришлось дать деньги вдругорядь? Другие-то об этом не говорили, только вот Ийвари кричал вчера об этом по деревне и еще нес всякое и бахвалился…»

Тут Куста словно проснулся. Он посмотрел на кувшин, выпил его, не отрываясь, до дна, сказал: «Всего хорошего!» — и… не произнеся больше ни слова, спокойно вышел за дверь. Немного неуверенными шагами он спустился с незнакомого крыльца, дал лошади еще воды и взобрался на сено. Короткий декабрьский день в избе торпаря закончился.

Закончился он и в Салмелусе.

— Неужто в этом хозяйстве есть такие дальние делянки, что нужен целый день, чтобы привезти оттуда сено? — спросила у мужа Хильма, когда он вошел в комнату. Так — с издевкой — Хильма обратилась к мужу впервые. В имении за день случились кое-какие мелкие происшествия, требовавшие вмешательства хозяина, и хозяйке пришлось понервничать, действуя на свой страх и риск. Понадобились и деньги, но нужной суммы не нашлось.

Поскольку жена все продолжала попрекать его, Куста сказал, устало улыбаясь:

— Неужто семейству Плихтари потребовались деньги на прокорм еще какого-нибудь ребятенка?

До сих пор этому мужу не доводилось говорить с женой столь саркастически.

— Вполне может быть, — ответила Хильма. — Тот давешний, похоже, и впрямь твой, иначе чего бы торчать там, у той суки, столько времени.

У Кусты вдруг напряглось лицо, его взгляд, казалось, устремился в яростное нападение. Но в глазах жены мелькнула легкая насмешка, она не испугалась, она стояла уверенная в своей защищенности не родившимся еще ребенком. Куста видел их обоих как бы сплотившихся против него. Его охватил ужас. Он был в своем доме, словно на чужой, вражеской территории.