Люди в летней ночи: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Разве Ийвари не приходил к вам уладить дело? — послышался наконец сдавленный голос хозяина.

— Не при-хо-дил! — Вооренмаа выкладывал слова по слогам, как везучий игрок в карты открывает один за другим свои козыри. Было ясно, что мужику все известно.

Хозяин отвернулся, вроде бы ища что-то в кармане. Потом он снова повернулся к Вооренмаа и спросил еще тише:

— А удовлетворилась бы Ээва теми пятьюстами? — Лишь произнеся эти слова, Куста заметил, что сказал лишнее: ведь он никогда раньше не говорил с Вооренмаа об этом деле и о такой сумме. Вооренмаа пробормотал в ответ, что, мол, удовлетворилась бы, и хозяин опять так же, как только что, отвернулся. Когда же он снова повернулся, готовясь что-то сказать, ему пришлось сперва слегка, а затем сильнее и сильнее откашливаться.

— Вооренмаа может уйти с работы пораньше, чтобы успеть за счет рабочего времени сходить к ленсману… посоветоваться.

Сказавши это, хозяин ушел. Последнее слово осталось за ним, и оно было распоряжением работнику. Но до чего же одиноким он себя чувствовал.

С этого разговора началось первое дело, которое Куста совершил, оставив жену в неведении; возможно, это и стало началом его суровой судьбы. Но — как уже замечено — то, что оказалось нарушенным, должно быть исправлено, и исправить это должна, в широком смысле слова, сама жизнь или ее жалкое орудие. Возможно, сам Куста думал, что хочет уберечь Хильму, которой скоро предстояли роды, от сильного огорчения. Но где-то в подсознании он все же ощущал, будто наказывает кого-то, конечно же и самого себя.

Поездка Кусты в деревню, где находилась церковь, выглядела вполне естественной, ведь уже был день подготовки к празднованию Рождества. И у него нашлось там столько дел, что время до вечера пролетело незаметно. Когда Куста уезжал, Хильма смиренно намекнула ему, что небось он хочет захватить оттуда что-нибудь в подарок семейству Плихтари, но на это он ей не ответил. В селе видели, как он первым делом сходил к ленсману, затем заглянул в кожевенную мастерскую, а после пошел в лавку и очень не спеша совершил так кое-какие покупки. Лошадь стояла у бревна-коновязи несколько часов, и через спинку саней свисал старый домотканый салмелусовский ковер с неуклюжими цифрами некой даты, используемый теперь как санный полог. Поскольку Куста редко выезжал из дома, то люди, оказавшиеся в лавке, подходили к нему поздороваться за руку… Потом зашел в лавку старый Вооренмаа, — ну и мужик, явился в приходский центр в запачканной рабочей одежде… Но хозяин Салмелуса как раз собирался выйти, и дверь прикрыла его, когда вошел салмелусский торпарь. Кое-кто в лавке сделал по этому поводу многозначительную гримасу, да тут еще Вооренмаа, расплачиваясь, достал большую пачку купюр, которая явно появилась в кармане старика только что — об этом кто угодно мог догадаться.

Полчаса спустя ленсман и его супруга глядели вслед молодому хозяину имения, покидавшему их двор уже во второй раз за этот день. Они любовались красивым румянцем его лица, благородным носом с горбинкой, почтенным ковром в его санях. И они обсуждали между собой то дело, которое сегодня хозяин Салмелуса оформил с помощью ленсмана. И теперь в кармане у Кусты Салмелуса была бумага, из которой следовало, что «я, Карле, сын Сефани Вооренмаа, от имени моей несовершеннолетней дочери Ээвы… получил… и полностью отвечаю за то, что после этого отказываюсь возбуждать дело против Ийвари Плихтари о взыскании с него на содержание ребенка… умрет, его законные наследники не обязаны выплачивать обратно…».

Этот документ Куста Салмелус от своей жены утаил. А вообще, вернувшись домой, он был вполне спокоен и с педантичностью показал супруге все покупки. Правда, для семейства Плихтари он не сумел купить ничего, но, может быть, Хильма найдет тут, дома, что-нибудь, что годится в подарок. В том, что Куста после этого держался с нею несколько отстраненно, ничего удивительного для Хильмы не было; сейчас — хотя бы временно — Кусте и следовало немного отстраниться.

И с рождественским визитом в Плихтари они побывали, хотя Куста, отправляясь туда, предчувствовал, что добром их поездка не кончится. Поскольку в этом повествовании Куста столь же важное действующее лицо, как и его будущая дочь, рассказать о которой мы и будем стремиться, и поскольку рождественский визит к Плихтари стал решающим поворотным пунктом на том пути, на котором оказался последний мужчина рода Салмелусов, расскажем об этом поподробнее.

Плихтари было старым жилищем в этих малонаселенных местах, по которым разбросаны избушки безземельных арендаторов; от центральных земель туда вела характерно извилистая лесная дорога, которую летом обозначали вылезшие на поверхность корни деревьев и коровьи следы, образующие у ворот, где скотина останавливается в ожидании, грязное месиво с желто-зелеными лужами; зимой же — полосы, прочерченные свисавшим с саней хворостом, да клочки сена, застрявшие в дырах ворот. При прежнем поколении это было даже крепкое подворье, но теперь, при Хейкки, оно постепенно приходило в упадок. Частично к этому привело то обстоятельство, что ко времени истечения срока старого арендного контракта Плихтари становилось местом зажиточным, и хозяин, заключая новый контракт, известное дело, поставил более жесткие условия; частично же и то, что Хейкки Плихтари был человеком ограниченным и благодушным, не рискнувшим покинуть место, а предпочитавшим пойти на некоторые лишения, но сохранить аренду. И, конечно, не менее важной причиной оказалось то, что бразды правления этим арендным хозяйством держали не те руки. Хейкки взял себе в жены Тильту, одну из дочерей известного в округе семейства Карьяхарью — вернее, она женила его на себе, а удержать такую в узде — серьезная работа и для мужика покрепче. С ее появлением в избенке зазвучали известного рода громкие заявления, препирательства, претензии и расчеты на успех. Если что удавалось, Тильта считала это своей заслугой и прямо-таки честью, за все же неудачи доставалось Хейкки. Тильта родила троих детей, из которых старшая, Хильма, хотя и пошла характером больше в отца — была благодушной и тихой — все же весьма удивительным образом оказалась хозяйкой старого и зажиточного Салмелуса, словно она прямо с неба упала туда и расцвела, а никакого все более приходящего в упадок Плихтари никогда и в помине не было.

И вот она едет в гости по зимней дороге рядом с мужем своим. Упомянутый второй день Рождества выпал на сей раз на воскресенье. Хильма в несколько возвышенном настроении, поскольку сегодня они и в церкви были вдвоем, будто на какой-то увеселительной прогулке. И сидящий рядом с нею мужчина улыбается сегодня многозначительно, словно, держа вожжи, он выполняет нечто приятное, смысл чего проявится лишь позже. Эта поездка в гости представляется красивой, как ни погляди.

В Плихтари, куда они едут, знают, когда их ждать, но… полной готовности к приему гостей там так и не будет. В избе в эти рождественские дни ссорились и ругались больше обычного, и теперь старику Плихтари особенно не по себе и он злится, сам не зная на кого. Ведь ездил за этими деньгами он, и сам же немного виноват в их растрате, хотя и полагал тогда, что сумеет все уладить. Ему хотелось лишь нового чересседельника с бубенцами и зимней сбруи, и он был уверен, что в крайнем случае Вооренмаа согласится получить эту часть суммы после Рождества. Но затем урвали себе от этих денег сначала Тильта и, наконец, Ийвари, и идти к Вооренмаа с той ничтожной суммой, какая осталась, стало неудобно. Ийвари и Тильта были теперь заодно, сын с ведома матери приложился уже к той бочке крепкого домашнего пива, которую собирались почать лишь с прибытием хозяев Салмелуса, и теперь только посмеивался.

— И нечего тебе, дармоеду, усмехаться! — кричит старик на сына невероятно громко. Парень встает и начинает, стоя, ругаться, мол, он у этот патрона из Салмелуса ничего не просил и, Боже упаси, не станет просить, а если его бабе такой брат не годится, то и пусть, и кормить малявок дочки Вооренмаа он не намеревается.

Тут в обычно благодушном Хейкки пробудился инстинкт отцовства, и он прикрикнул на сына еще резче, отчего тот, похоже, лишь пуще разъярился. Тильта собралась было вмешаться, но тут послышался непривычный звон чужих бубенцов, из-за угла конюшни показалась белая лошадь под дугой, сани и затем два знакомых лица. В следующий миг отец Хейкки уже держал лошадь под уздцы, а сынок Ийвари улизнул с крыльца неизвестно куда.

Он мог спокойно дать стрекача и даже, остановившись, послушать, как смиренно Хейкки и Тильта встречают гостей; его, Ийвари, не видел никто. Его уверенность в себе росла по мере того, как он продвигался по узенькой тропинке в снегу к погребу. Через приоткрытую дверь он пролез внутрь, в пахнущую каменной сыростью земляную пещеру, и, привычно действуя в темноте на ощупь, услыхал знакомое журчание крепкой домашней браги. «Там на чистой половине избы наш старик, хм, отец… и этот сынок Салмелусов, который держится так, будто он отец нашего старика — ха! — и еще наша девчонка тоже, будто незнамо кто — тьфу!» — так рассуждал Ийвари Плихтари в темноте погреба, потягивая напиток, который строго было приказано сберечь для хозяина Салмелуса. И чем больше он пил, тем сильнее его тошнило и от Плихтари, и от Салмелусов, и от Вооренмаа, от каждого по-особенному. И он решил уйти отсюда, пойти к соседям и вернуться домой, когда, можно полагать, гости уже уедут. Он проверил затычку в бочонке, запер погреб торчавшим в двери большим ключом и… не раздумывая больше, сунул ключ в карман. И, все еще злясь, устремился рысцой прочь.

В доме гости действительно были проведены на только что протопленную чистую половину, куда Тильта должна была подать для начала кофе с булочками, а Хейкки — подогретую брагу. Но вскоре выяснилось, что ключ от погреба исчез, однако сперва это не сумели связать с исчезновением Ийвари. Перепалка яростным шепотом, шаги, какая-то возня доносились из кухни, и Хильма пошла выяснить, в чем дело. Пока ехали в гости, ее немного похудевшее лицо разрумянилось, и она была в новом платье — прямого и просторного покроя, которое, как обычно господским женам, было сшито и ей специально для этого времени. Она выглядела весьма внушительно, когда, заложив руки за спину, шла через пустоватую комнату, как и подобает попавшему на чистую половину гостю.

Хильма и оказалась первой, кто заподозрил, что ключ может находиться в кармане у Ийвари. После некоторого обмена мнениями и поисков наобум домашние, словно бы побежденные Ийвари, тоже поверили в это. Хильма уговаривала оставить дверь погреба в покое до тех пор, пока парень не вернется домой, вряд ли он надолго задержится, но Тильта решительно заявила, что пусть хоть стену пробивают, ей все равно нужно достать оттуда картофель, чтобы тот сварился не позже чем через час, и тогда Хейкки пошел и выломал дверь погреба. Вскоре брага была в кувшине, и старина Хейкки получил возможность завязать с зятем беседу, направляя ее в желательную ему сторону. Старику не много потребовалось, чтобы развязался язык. Хейкки объяснял, а мать и обе дочери вставляли, по домашнему обычаю, замечания. Объяснения старика растянулись на целый вечер и закончились лишь часов в девять в кровати, на которую он повалился, не раздевшись, и захрапел. Но к тому моменту уже давно были выслушаны его объяснения, что, дескать, само по себе, глупо идти отдавать семейству Вооренмаа такую кучу денег, когда нет даже уверенности, что отец того младенца — именно Ийвари. «Точно, он — отец!» — выпалила тогда четырнадцатилетняя сестренка. «Нишкни!» — прикрикнул на нее старик и продолжал: дескать, не подали же Вооренмаа иск, хотя и грозились громко таким рождественским подарком, потому-то Ийвари и ярится, вот даже ключ унес. «Да, если унес!» — заметила на это младшая. — «Тогда небось ты его взяла», — пробормотал отец, пытаясь отшутиться.

Куста тоже с удовольствием отведал замечательного напитка — Тильта Плихтари была мастерица готовить брагу, ее даже нередко звали за этим, особенно под праздники, в крупные имения волости. Напиток, приготовленный ею на сей раз к визиту зятя, был достоин ее репутации. Уж она постаралась, ибо тоже урвала свое из тех полученных от зятя денег. К счастью, Ийвари успел выцедить из бочонка не так уж много. Обычный легкий румянец щек хозяина Салмелуса постепенно раскалился докрасна, лицо сделалось влажным, и, наконец, он тоже пустился в объяснения столь же долгие, как и у старика тестя, только еще более невнятные. Он говорил теще Тильте, как обдумывал это дело и пришел к такому выводу, что если бы его отец с матерью явились с того света, чтобы посоветовать ему, то сказали бы, что случившееся с Ийвари совершенно не касается ни его, Кусты, ни Хильмы, жены его, — но он все равно должен был бы ради репутации семьи сделать так, как он и поступил, уплатив эту сумму. В ответ теща опять же, как могла лучше, постаралась объяснить, что хотя они и истратили деньги не по назначению, но пустили их на дело — большую часть. Теперь ведь в отрепьях не очень-то поедешь в деревню к такому-то зятю, еще примут за цыган… и еще всякое такое, чего Куста никак не мог взять в толк.

От всех этих объяснений дело понятнее не становилось, пока не вернулся домой Ийвари. Его объяснение оказалось столь сильным, что начавшие было налаживаться семейные отношения вмиг затянулись тугим узлом намертво.

Итак, часов в девять Хейкки лежал, скрючившись, на своей кровати, и наконец был готов ужин, которым Тильта обещала угостить Кусту и Хильму, — для него-то и понадобилась картошка, ради которой, как и ради браги, пришлось взломать дверь погреба. Куста и Хильма ели вдвоем в горнице, и Куста объяснял теперь Хильме, как посоветовали бы ему его отец и мать. Тогда-то и послышались приближающиеся крикливые, пьяные голоса; почти сразу же они слились в единый гул разговора, и было слышно, как Ийвари сказал, что сходит в погреб. Но там он долго не задержался: уже хлопали двери, сперва в сенях, затем в кухне, откуда сразу же донеслось все то, чего и следовало ожидать. Увещевающий шепот Тильты перебивали выкрики все более ожесточающегося Ийвари. — Наша брага не для салмелусских глоток! — Это, наверное, выблядок самого Кусты Салмелуса, раз он так щедро заплатил за него и мне, и девчонке Вооренмаа, — ха-ха-ха — ой, Господи! — Разве этот горбоносый со своей бабой все еще здесь?

Даже Хейкки проснулся и, не вставая с постели, прикрикнул было, но тут же снова затих. Тогда Хильма поднялась из-за стола и устремилась в кухню. Куста остался на месте, чутко прислушиваясь, и вскоре услышал такое, что встал и тоже пошел в кухню.

Он пришел как раз вовремя, чтобы увидеть — и пережить — событие, оставшееся в его жизни единственным. Неужели эта хорошо одетая женщина на сносях действительно его жена? А тот пьяница, толкнувший как раз в этот миг беременную так, что она ударилась об угол печи, неужели он — родственник его жены, ее брат? Как бы то ни было, случилось небывалое: Куста Салмелус в первый и последний раз в своей жизни набросился на человека. Жуткое отвращение словно бы полностью овладело им, когда он ощутил в своей руке ворот пальто этого — неужели его зовут Ийвари? — и горло его под своими пальцами. Это происходило возле припечка, над которым висела новехонькая кожаная сбруя — и… Куста опомнился оттого, что две женщины, умоляя, кричали ему прямо в ухо, и отпустил наконец горло уже посиневшего было мужчины, выронившего из одной руки большой железный ключ, а из другой — затычку от бочки. Оглянувшись, Куста увидел Хейкки Плихтари, гневно-торжествующего, словно старик сам только что укротил его. Слегка придя в себя, Куста громко хмыкнул и сказал: «Теперь салмелусские глотки уедут». Он поглядел на Тильту и Хильму, приводящих в чувство все еще лежащего без сознания Ийвари, и выбежал с непокрытой головой во двор, к лошади.

Окончательно Куста опомнился лишь в санях, по пути домой, когда он старался изловчиться и объехать один жуткий, торчащий прямо посреди дороги пень, замеченный им еще по пути в Плихтари. Он увидел рядом с собой жену, утомленную и словно пребывающую в полусне. А впереди желтела только что взошедшая луна… Куста помнил все, но не разжимал губ. Он снова был на полпути между Плихтари и Салмелусом — жив ли еще отец там, впереди? Нет, уже нет. Плохо дело.

Во дворе Хильма выбралась из саней и пошла — тоже не сказав ни слова — в дом. Куста поставил лошадь в конюшню, и когда затем подошел к кровати, Хильма лежала, отвернувшись к стене, и, казалось, спала. Однако долгий дрожащий вздох все же выдал ее.

Когда говорят, что то или это хозяйство разорилось, имеют обычно в виду не одно конкретное событие, приведшее непосредственно к разорению — если, конечно, речь не идет о происшедших в конце 60-х годов захватах земель. Тогда, несмотря на бедственные неурожайные годы, иной энергичный крестьянин заложил основы своего благополучия, которое еще и в наши дни дает возможность его отпрыску вести праздную и богатую жизнь, особенно если «покойник-старик» успел вовремя выселить торпарей из наиболее крупных своих торпов, — до вступления в силу новых, охраняющих их законов. Под конец того голодного периода хозяйства шли с молотка, даже едва задолжав губернской канцелярии, и если у кого-то из предусмотрительных тогдашних владельцев хуторов водились деньги, пусть и небольшие, он, понятно, предпочитал отправиться на торги и купить то разорившееся хозяйство, нежели дать взаймы оказавшемуся в затруднительном положении соседу, не способному ни на что другое, кроме, пожалуй, чтения по вечерам в постели катехизиса Лютера… А иногда эпидемия тифа настолько опустошала хутор, что не оставалось работников, и даже звать на помощь было некого, разве что какого-нибудь полоумного, находящегося на содержании… Перечисление можно было бы продолжать и еще — так же как, вспоминая, наблюдать этих нынешних полугоспод: с одной стороны, владельцев имений, все еще подкарауливающих возможность приобрести по дешевке какое-нибудь хозяйство, с другой — тихих безземельных мужиков, держащихся с заметным достоинством, про которых можно услышать, что такой-то и такой-то — бывшие владельцы таких-то хозяйств…

Подобные случаи характерны, они связаны с историей отечества, с большими испытаниями, выпавшими на долю всего народа.

Обычно же причины более мелких событий порой бывают гораздо менее явными. У кого-то болезнь погубила стадо, детей, жену, апрельский ветер может сдуть начисто первые всходы ржи, и августовские заморозки могут побить набирающие сок колосья; может случиться пожар или придется платить по поручительству, но хозяин хутора не покинет. Зато следующее поколение — сын или зять, — хотя с ними ничего такого и не случится, возможно, оставит хутор.

Совсем иначе, чем в 60-х, происходило в 90-х годах — как раз на это десятилетие пришлось хозяйствование Хильмы и Кусты в Салмелусе, — предпосылкой разорения мог стать быстрый взлет кажущегося благосостояния и могущества. Результаты продаж леса в то время хорошо известны; нетрудно представить себе такого тогдашнего мужика, бахвалящегося своими деньгами где-нибудь в городском трактире. Теперь, когда на делянках уже сгнил оставшийся от порубки мусор, а новые деревья ждут «ухода за лесом», от тех шальных денег не осталось иных воспоминаний, кроме разве что каменного амбара с просевшим фундаментом или этаких уродливых окон в зале, — два длинных нелепых стеклянных прямоугольника стоймя и третий, лежащий на них. При взгляде на такие окна наверняка вспоминается кожаный бумажник тогдашнего господина сплавщика. Большие деньги, при получении которых ставился лишь крестик вместо подписи, побуждали хозяина не отставать от моды, и, чтобы показать это, он заменил старые почтенные окна залы с шестью квадратными стеклами на такие же, как в доме его брата, переселившегося в Тампере, в Амури, — того самого Вихтори, который позже полностью оберет его, своего брата Таавети, — и так далее…