Бунин, Дзержинский и Я: читать начало книги онлайн

Глава 10

Санин любил пиво и пил его не только в жару, чтобы утолить жажду. Любил за «коммуникабельность», «демократичность», за неспешность разговоров под бокальчик доброго пивка. Ни Париж, с его культом сухого вина, ни жена, с ее неприятием этого «мужицкого» напитка не сумели погасить в нем это пристрастие. А потому предложение дипломата встретиться в баре он воспринял как добрый знак. Бар поражал простотой оформления: мрамор и дерево стоек, простые столы и стулья, стекло бокалов и иллюминаторов. Такой вполне можно было встретить, например, в Мюнхене, Берлине, в Праге и в Милане. И тут показалось Санину, что он вполне проник в замысел декораторов, оформлявших все на этом огромном лайнере: пассажир должен чувствовать себя уверенно, как на земле. И только огромный ресторан со стеклянными стенами должен поразить воображение океанским раздольем и величием!

Александр Акимович пришел немного раньше назначенного срока. Посетителей в баре было немного. Выбрав себе удобный столик в дальнем углу зала, Санин договорился с официантом о том, чтобы счет был подан ему. Павел Денисович появился точно в обусловленное время.

– Пивом сегодня угощаю я, – предложил Санин. – Какое пьете – темное, светлое?

– Что ж, спасибо, – просто согласился дипломат. – Конечно же, светлое. Темное тяжеловато, не понимаю, почему ему отдают предпочтение дамы.

И тут их вкусы совпали. Санин заказал по бокалу светлого баварского и рыбное ассорти. Когда оба сделали по глотку, он, глядя прямо в глаза своего визави, произнес:

– Откроюсь вам полностью, ничего не тая и не скрывая. Сказать, что я соскучился по Москве, взрастившей меня, давшей мне все – профессию, жену, возможность заниматься любимым делом, – ничего не сказать! Сказать, как я соскучился по русским людям, – ничего не сказать! Почти десять лет я в отрыве от моей благословенной и великой Родины, работаю на Западе, прославляю ее великое искусство, которое бесконечно люблю, которому поклоняюсь. Всякое бывало – болезни, депрессии, но когда сотни людей аплодировали русскому искусству, душа моя ликовала, силушки прибавлялось. Вот сейчас еду в Нью-Йорк, первый русский, который будет там главным режиссером, ставить оперы!

Прохорова буквально захватил горячий поток слов. Он видел перед собой уже далеко не молодого, седеющего человека, напору, темпераменту и горячности которого мог позавидовать и иной тридцатилетний. Если говорить честно, его немало смущали прямой взгляд, стесняла речь и сам Санин со всем этим неожиданным и страстным самовосхвалением, которое и слушать-то было неловко. Хорошо, что в такие моменты на помощь приходил бокал с пивом. О своем Санин, казалось, забыл.

– Но я всем этим счастлив и несчастлив! И сейчас вы поймете почему, дорогой Павел Денисович. Мне очень хочется принять участие в новой жизни моей Родины, очень хочется вслушаться в ее пульс и вновь, как в мои золотые годы в Москве, творить новое в сфере театрального искусства! Я раздираем между жизнью на Западе и моей любовью к Родине. Где бы я ни был, я всегда остаюсь русским, в этом моя гордость и мое счастье! Вы, думаю, знаете, что я не бежал от новой жизни за границу, а уехал законно, с разрешения правительства, чтобы спасти мою больную жену. При той медицинской разрухе, которая царила тогда в Москве, уверяю вас, ее уже не было бы со мной. Сейчас она все еще тяжело больна, но по крайней мере жива, плывет со мной в Америку. Ее жизнь, ее здоровье держат меня, глубоко русского человека, на чужбине, поверьте, дорогой Павел Денисович. Я регулярно визируюсь со всеми документами в российских посольствах. Но если бы была хоть какая-то возможность приезжать в Советский Союз, в мою Москву, поработать там ради ее замечательных людей, чтобы не отрываться от их жизни, был бы счастлив!

«Что ему на это сказать?» – пронеслось в голове у Прохорова. В глубине души он был уверен: приехать Санин в Москву сможет, а вот снова выехать поработать за границей – вряд ли, тут уж и болезнь жены не поможет. Сам бы он на его месте уж точно бы не рискнул.

– Если откровенно, не знаю, что вам и ответить, Александр Акимович. Вы ведь когда-то работали вместе с Мейерхольдом, не правда ли? У него сейчас в Москве свой театр, так и называется: Драматический театр имени Мейерхольда. Ставит он современные пьесы, ставит интересно, новаторски.

Он поднял бокал и чокнулся с Саниным, который явно не понимал, к чему клонит собеседник. А Прохоров, сделав несколько глотков и, закусив бутербродом с осетриной, который тут же соорудил, продолжал:

– Незадолго перед отъездом видел я там один спектакль драматурга Юрия Олеши – «Список благодеяний». Сюжет ее каким-то образом перекликается с вашей историей. Молодая, но уже известная актриса мечтает о Европе, о Париже, мечтает увидеть свою тень на камнях старой Европы. У нее есть дневник, в котором два списка: один – список преступлений советской власти против личности, другой – список ее благодеяний для народа. Дело, однако, не в дневнике, а в ее двойственном отношении к жизни в советской стране, которая дала ей славу, но не дала возможности пожать ее плоды. Актриса, игравшая Шекспира «новому человечеству», живет рядом с нищенкой, в грязном доме. Вот это она считает главнейшим преступлением советской власти против нее лично. И вот этой актрисе дают командировку в Европу… Она собирается, размышляет, брать ли с собой дневник. И тут появляется представитель рабочих, благодарит за спектакль и вручает на дорогу букет жасмина, ее любимых цветов. Она растрогалась и просит передать рабочим благодарность и заверить, что скоро вернется и очень гордится тем, что она артистка Страны Советов. Хотя сама себе при этом, кажется, не слишком верит. Париж, однако, не оправдал ее ожиданий, более того, пребывание там складывается драматически в результате провокаций русских белоэмигрантов. Актриса решает вернуться в Россию чуть ли не пешком через всю Европу, хотя и чувствует себя предательницей. Но попадает на демонстрацию французских рабочих, которые перечисляют свои требования к правительству. А это не что иное, как уже осуществленное советской властью, практически список благодеяний из ее дневника. Потрясенная, она заслоняет собой французского коммуниста от выстрела белогвардейского провокатора. Смертельно раненная, она просит накрыть ее тело красным флагом.

– Что же, довольно своеобразное возвращение домой, – сказал в задумчивости Санин. – Но должен заверить вас, что я, хотя и жил среди отвратительной пропаганды против моей

Родины, никогда, нигде ни единой мыслью, ни единым взглядом, ни единым побуждением, ни единым словом, а тем более действием, вольно или невольно не позволял выступить против советской власти. И хотел бы когда-нибудь вернуться в Россию живым, с красным, а не под красным флагом.

– Боюсь, утомил вас этим сюжетом. Но позвольте еще несколько слов о реакции общественности на этот спектакль. Среди откликов и рецензий было много таких, что обвиняли и автора пьесы, и режиссера, и исполнительницу главной роли Зинаиду Райх, между прочим жену Мейерхольда, а заодно и всю «гнилую» интеллигенцию чуть ли не в предательстве интересов рабочего класса. Актрису Гончарову, героиню Райх, сделали прямо-таки записной предательницей…

– Но когда Дягилев представлял свои «сезоны» в Париже, никто не считал нас предателями… Наоборот, Россия гордилась своим почетным местом в сокровищнице мирового искусства.

– Другое время, другая страна, другое окружение и другие песни… Вот победит мировая революция – и все опять станет на свои места. Поверьте, дорогой Александр Акимович, мне лично жалко, что вы не в Москве. Помню, возвратившись на короткое время с Южного фронта, я видел вашего «Посадника» в Малом. Что знал автор пьесы Толстой о революции? Ничего. Что он знал о нашем времени? Ничего. А мы сидели в зале в потертых шинелях, только что вернувшись с фронтов, смотрели ваш спектакль и чувствовали, что молодая революционная республика победит! Мне искренне жаль, что так сложились ваши обстоятельства.

– Что же, спасибо за добрые слова, но откровенно скажу вам: и тогда, и сейчас я меньше всего думал о политике. Я страстно хотел одного – чтобы великая правда жизни возобладала на сцене. Зрительские же ассоциации, поверьте, в мои задачи если и входили, то опосредованно, в последнюю очередь. Хулить или хвалить за них художника несправедливо.

И вдруг Прохоров переменил тему:

– Как вам корабль? Вы слышали, что во Франции строится новый, похлеще этого? Что-то вроде «Титаника». И проектирует его вроде русский инженер из эмигрантов, некто Юркевич.

Санин этим был совсем обескуражен. Ясно, что дипломат не склонен продолжать беседу, не склонен давать ни советов, ни тем паче обещаний. Да и легкомысленно было на это надеяться: хорошо, что вообще заговорил, при его статусе и это риск.

– Нет, знаете ли, не слышал. Я, признаюсь, вообще далек от техники и, честно говоря, с трудом представляю что-либо грандиознее этого колосса. – Тут Александр Акимович вспомнил про свой бокал и поднял его. – Что же, Павел Денисович, благодарю вас за беседу. Буду рад свидеться, если выберете времечко и приедете в Нью-Йорк на мой спектакль в Метрополитен-опера.

Глава 11

На четвертые сутки пути на «Иль де Франс» сложилась небольшая русская компания, к которой присоединился и француз Виктор. Он с грехом пополам говорил по-русски и был влюблен в русскую оперу, ходил на представления Санина и много слышал о нем. В довершение всего похвастался: у него – неплохой бас, а в репертуаре «Эй, ухнем!», песня, которую он спел для Санина и Лидии Стахиевны по-русски, подражая Шаляпину. Как оказалось, Виктор отвечал за традиционный самодеятельный концерт, представляемый обыкновенно вечером накануне прибытия в Нью-Йорк. Его предложение было неожиданным:

– Месье Санин, от имени капитана прошу вас быть режиссером и ведущим концерта, который мы обыкновенно устраиваем накануне прибытия в Нью-Йорк. Я вам дам список артистов из команды, мы вместе привлечем таланты из пассажиров…

Санин вопросительно посмотрел на жену, а потом деланно отказался:

– Благодарю за оказанную честь. Разве что Лидия Стахиевна согласится принять участие в концерте в качестве аккомпаниатора и исполнительницы.

На репетиции оставался только день. Но Санина это лишь подстегнуло. Виктор пригласил артистов на сцену театра. Санин сумел просмотреть и прослушать почти всех. «Профессионалов» из команды из-за нехватки времени счел возможным останавливать. Артисты из пассажиров, а таких набралось почти на полконцерта, стеснялись, но Санин заводил их с полоборота:

– Вы решительны и талантливы, а это уже успех! – говорил он мужчинам. – Итак, пробуем! Лидуша, аккомпанемент! Замечательно, но свободнее, увереннее! – Женщин убеждал иначе: – Вы красивы и обаятельны, одно ваше появление на сцене уже вызовет аплодисменты, смелее!