— Ах ты, негодница, собакой меня обозвала! — закричала вслед Авдотья.
— Ты зачем ее дразнишь? — спросил Федор, когда они отъехали подальше. — Теперь нам от нее жизни не будет.
— Пусть знает, что я не дам ей сесть себе на голову, — решительно ответила Майя.
Разъяренная супруга головы взбежала на крыльцо и закричала:
— Где ты?.. Выходи, встречай Федора с женой! — Она настежь распахнула дверь и, тучная, запыхавшаяся, остановилась у порога.
Яковлев сидел с улусным письмоводителем и проверял сведения о податях, представленные наслежными старостами. «Уж не рехнулась ли она?» — подумал Яковлев, удивленно глядя на Авдотью.
Лицо ее, плоское и продолговатое, стало багровым, точно луна на шестой день полнолуния в декабре.
— Ты что пугаешь людей своим криком? Спокойно не можешь говорить?
Яковлев привык покрикивать на стариков и старух, приходивших к нему в управу с жалобами на притеснения, и тон этот усвоил при обращении с женой.
— Говорю, Федор твой вернулся. И не один, а с женщиной. Там такая красавица! Наверно, дочь Харатаева привез.
Теперь на лице Яковлева выступил багрянец.
— А коня… — выдавил голова.
— Привел, привел. Первый раз сам дал ему коня, одел, как княжца, и послал свататься. Во второй раз он без спросу поехал. — В голосе Авдотьи слышалась издевка. — А в третий раз он что-нибудь такое сотворит!
Яковлев обрадовался, что любимый конь нашелся, и уже спокойно сказал:
— Говоришь, с женой приехал. Что ж, лишняя батрачка нам не помешает.
Авдотья вспылила:
— Обрадовался, старый дурак! Сейчас она ни за что ни про что обозвала меня собакой. Погоди, ты тоже попадешься ей на язык. Она не посмотрит, что ты голова. Дожила, на старости лет собакой назвали. — Из раскосых глаз Авдотьи побежали слезы.
— Как? Обозвала тебя собакой? Ты, наверно, что-нибудь ей сказала?
— А хотя бы и сказала! — Авдотья затрясла большими кулаками. — Подумаешь, недотрога. Разве порядочная женщина повесится батраку на шею? А ты сиди помалкивай. Так она придет и пырнет тебя ножом. Ты досидишься.
Крик Авдотьи взвинтил Яковлева. Нет, он поговорит с Федором, спросит, где он в течение десяти суток гонял коня. И у этой спросит, за что старую женщину, мать семейства, собакой обозвала.
Яковлев позвал слугу Малаанайа и послал за Федором.
Федор и Майя вошли в юрту, где жили батраки. Весеннее солнце плохо освещало юрту сквозь крошечные оконца. В ней стоял полумрак. Слепая Федосья сидела и на колене сучила из конской гривы веревку. Девушка, одетая в рваное платье, заквашивала молоко. Это была Маланья. Увидев Федора, она воскликнула:
— Бабушка Федосья, ваш сынок Федор вернулся! Живой, здоровый!
Федосья повернула голову к двери:
— Федор, приехал? Где ты пропадал так долго, куда ездил?
— Ездил по делам, не так далеко отсюда.
В юрту вошли батрачки и стали рассматривать Майю. Услышав перешептывание, старуха спросила:
— Вы о чем там шепчетесь?
Девушки притихли, смущенные. Только Маланья, быстро взглянув на Майю, сказала:
— Бабушка, ваш Федор не один.