— Я не могу…
— Я начну, ты подпоешь. Начали. Раз, два, три. Поехали.
Хуанита по-прежнему сидела, уставившись в стену.
— Ты не слушаешь, — сказала миссис Брустер.
— Слушаю.
— Правда, красивая песня? Какая в ней грусть. А сейчас пойдет припев с твоим именем.
Филдинг подхватил песню, слегка фальшивя:
Когда они начали исполнять припев, Хуанита медленно повернула голову в их сторону, губы ее едва заметно двигались, словно она пыталась беззвучно петь вместе с ними. В это мгновение она снова походила на ребенка, маленькую девочку, страстно хотевшую стать частью песни, которую она никогда не знала, мелодии, которую она никогда не слышала.
Когда припев кончился, миссис Брустер громко высморкалась в фартук, взгрустнув о своем чудном голосе, пропавшем в этом смраде.
— Больше всего мне понравилась часть с моим именем, — сказала Хуанита.
— Естественно. Это самый лучший кусок. — Она похлопала официантку по плечу.
— «Лучше в сердце моем тебе остаться». Да если б кто-нибудь сказал мне такие слова, я бы прямо на месте умерла.
— В настоящей жизни такого не говорят. Теперь ты чувствуешь себя лучше, дочка?
— Со мной все нормально. Со мной и было все нормально. Я только хотела услышать эту песню, чтобы убедиться, что он не врет.
— Она немного не в себе, — сказала миссис Брустер Филдингу. — Но с ней легко управляешься, если знаешь как.
— Честно говоря, я вовсе не думала, что ты врешь, — призналась Хуанита после того, как миссис Брустер ушла. — Но мне надо все проверить. Я всегда все проверяю. Правда, смешно, когда психи думают, что все вокруг, кроме них, сумасшедшие?
Филдинг кивнул:
— Очень смешно. Я и сам заметил.
— Но, надеюсь, ты ей нисколько не поверил?
— Ни секунды.
— Я сама вижу, что не поверил. У тебя очень доброе лицо. Могу поспорить, ты любишь собак.
— Прекрасные животные.
Страх его полностью ушел, но в горле застрял комок жалости к ней, и он никак не мог от него избавиться, ни проглотить, ни выплюнуть. Филдинг не часто испытывал жалость по отношению к кому-то еще, кроме себя, и он не слишком любил это чувство. Оно выбивало из колеи. Он хотел вскочить и выбежать из зала, напрочь забыть об этой странной, с печальными глазами женщине, забыть о них всех: о Дэйзи, о Джиме, об Аде, о Камилле. Камилла умер, у Дэйзи и Джима была своя жизнь, у Ады своя… «Какого черта я здесь сижу, — мелькнуло у него в голове. — Это опасно. Я могу вызвать бурю и оказаться в самом ее центре. Мне, пожалуй, лучше смотаться, пока еще можно».
Хуанита с печалью смотрела на него.
— А каких собак ты любишь больше всего?
— Спящих.
— У меня когда-то был фокстерьер, но он изгрыз одно из распятий моей матери, и она заставила меня его утопить.
— Какая жалость!
— Я заканчиваю работу через пятнадцать минут. Может, в кино сходим?
Меньше всего на свете ему хотелось в кино, но он ни минуты не колебался: