— И ты был уверен, что она заплатит?
— Да.
— Почему?
— Старые добрые времена и все такое. Я же говорил, Ада очень сентиментальна.
— Я тоже уже говорил, что две тысячи долларов многовато даже за старые добрые времена.
Филдинг пожал плечами:
— Когда-то мы очень крепко дружили. В округе нас называли тремя мушкетерами.
— Неужели? — Пината с трудом мог поверить, что миссис Филдинг, с ее очевидными расовыми предрассудками, могла когда-то поддерживать дружеские отношения с мексиканским пастухом. Но если бы Филдинг говорил неправду, Ада Филдинг обязательно бы возразила, а она даже не пыталась.
«Ладно. Значит, она изменилась с того времени, — подумал Пината. — Может, годы, проведенные с Филдингом, ожесточили ее настолько, что у нее возникло предубеждение против всего, что составляло часть ее прежней жизни. Не могу ее винить».
— Значит, идея заключалась в том, — продолжал он, — что Камилла приезжает в Сан-Феличе, получает деньги и возвращается в Альбукерке. Твою долю он тоже туда привозит?
На лице Филдинга отразилось легкое замешательство:
— Конечно.
— Ты ему доверял?
— А куда было деваться?
— Ну, к примеру, ты мог поехать с ним сюда. Подобное решение в данных обстоятельствах казалось бы достаточно логичным. Верно?
— Мне было все равно.
Ответ звучал довольно странно, особенно для такого опытного проходимца, как Филдинг.
— Так вышло, что ты не получил свою долю. Ведь он убил себя. Да?
— Я не получил свою долю, — с расстановкой произнес Филдинг, — поскольку делить было нечего.
— Как это?
— Камилла не получил денег. Она их не принесла.
Миссис Филдинг на какое-то мгновение потеряла дар речи, потом воскликнула:
— Это неправда! Я отдала ему две тысячи долларов.
— Вранье, Ада! Ты обещала ему две тысячи, но так и не принесла.
— Я клянусь, что отдала ему деньги. Он положил их в конверт и спрятал под рубашку.
— Я не верю…
— Придется поверить, Филдинг, — вмешался Пината. — Там их и нашли, под рубашкой.
— Под рубашкой? Деньги все время были у него под рубашкой?
— Конечно.
— Так почему же этот грязный ублюдок… — Из Филдинга посыпались ругательства, и, хотя упоминался в них Камилла, чувствовалось, что ругает он прежде всего самого себя, ругает и никак не Может остановиться. Складывалось впечатление, будто он копил эти ругательства долгие годы, как деньги для какого-то грандиозного замысла, собирал проклятия для своего старого друга и старого врага, для Камиллы. Пинату поразило, сколько чувств скрывалось за этими ругательствами. Деньги сами по себе не могли стать причиной: они никогда не интересовали Филдинга настолько, чтобы прикладывать к их добыванию слишком значительные усилия, не говоря уже о том, чтобы кого-нибудь за них убить. Может, он вел себя так потому, что его взбесил обман Камиллы? Но эта гипотеза еще менее соответствовала истине. Во-первых, он до сегодняшнего дня не знал об обмане, во-вторых, он был не из тех, кто кидается на обидчика в открытой драке. Если он сердился, то просто уходил, так же как уходил в других непростых жизненных ситуациях.