И я не успеваю еще выплыть из горечи его слов, как он швыряет меня прямо в сладость этих стыдных поцелуев.
Держит крепко, когда я пытаюсь вырываться, когда всё моё тело изгибается в попытках убежать, спрятаться, вырваться из плена удовольствий, о которых не желает знать мой целомудренный, благочестивый разум.
Вот только он говорил правду. Ночь – это царство инкуба. Нет таких тайн о моём теле, сокрытых от меня самой, о которых он бы не знал. Нет запретов и нет пределов, за которые не мог бы перейти. В неутолимом, яростном желании разжечь во мне столько Пламени, сколько я могу ему дать.
И когда он касается меня языком, я больше не могу. Просто не могу.
Срывает все опоры и все замки.
Бешеный, ослепительный океан Пламени обрушивается на инкуба. Захлёстывает и меня саму так, что я теряю окончательно последние крупицы сознания. А инкуб замирает и жадно пьёт моё удовольствие, припадая губами к источнику, словно умирающий от жажды – в пустыне.
Его пальцы впиваются в мои бёдра так, что наверное, останутся синяки. Я бы хотела, чтобы остались. Я тоже хочу помнить.
Глава 16.
Когда из вспышки белого пламени я выхожу обновлённой, очищенной, разморённой и мягкой, как расплавленное масло, – понимаю, что поздно бояться и отступать. Я действительно хочу его так же сильно, как он меня.
- Велиар… - выстанываю его имя. Нахожу как-то способ, чтобы запустить пальцы ему в волосы, чтобы потянуть его голову выше. Хочу обнять до боли в костях, хочу цепляться руками и ногами, хочу… - Я тебя так хочу…
И наконец-то, наконец-то приходит блаженная тяжесть, когда он накрывает меня своим телом.
- Вел… пожалуйста!
Во мне осталось ещё столько неистраченного Пламени, что какая там хибара – я готова спалить к чертям весь город, я готова спалить весь мир! И сколько бы их ещё не осталось за пределами нашего.
А он всё медлит, с убийственной жестокостью отказывается дать мне то, что недавно так жарко обещал.
- Я думал, уже никогда этого не услышу.
Распахиваю глаза – и вижу его лицо совсем близко над собой. Глаза уже привыкли к темноте, и я отчётливо вижу каждую черту. Какой же он красивый... но какой печальный.
- И думал, что мне этого будет достаточно. Как же я ошибся.
Не понимаю, о чём он. Моё расплавленное тело уже не просит – оно требует! Я готова опрокинуть своего инкуба на лопатки и наброситься на него, если он промедлит ещё хоть минуту.
- Ты мне веришь, Эрнестина? Скажи. Теперь ты веришь?
- Я скажу, что угодно, лишь бы ты не останавливался…
- Тогда дай мне свою руку.
Ничего не понимающими глазами смотрю на него. А потом мои ресницы вспархивают, как перепуганные птицы, когда ощущаю, куда он кладёт мою хрупкую ладонь.
- Но как же…
- Только так. Прости меня, моя маленькая Мышка. Ты можешь проклинать меня за то, что я снова продлю эту пытку. За то, что не согласен так просто уйти из твоей жизни. Ты имеешь полное на это право. Но я не готов отказаться от тебя сегодня. Думал, что теперь-то решился. Но по-прежнему не могу.
Закусив губу, делаю первое робкое движение, которое он направляет терпеливой ладонью. Утыкаюсь лбом ему в плечо, а он прижимается губами к моим волосам. Помогает, объясняет без слов – как помочь ему справиться с тяжестью, справиться с желанием, которое разрывает изнутри.
И понимаю, что выхода снова нет.
Мы внутри ловушки, которая захлопнулась над нашими головами.
У нас был единственный шанс завершить всё этой ночью. Но мы его потеряли.
Он не остался ни секундой дольше, чем требовалось, чтобы помочь мне и себе привести в порядок одежду и воспользоваться кувшином воды с полотенцем, которые я, по счастью, загодя придумала припасти в своём новом импровизированном жилище.
Наши движения ещё полны были неспешной томности и той негнущейся неторопливости, какие бывают, если поднять на ноги человека, который очень и очень хочет спать.