Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 года: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Неверными поэтому являются утверждения некоторых современных авторов о том, что только Октябрьский переворот ознаменовал начало беспрецедентной «войны с орлами»[304]. Большевики опирались в данном случае на массовое движение, требовавшее уничтожения старой символики (хотя далеко не все противники двуглавого орла были сторонниками большевиков). Однако, разумеется, борьба со старыми гербами после Октября усилилась и получила поддержку властей разного уровня. Так, в 1918 г. в Петрограде и Москве состоялось публичное уничтожение символов самодержавия (соответственно в мае и ноябре). В торжественной обстановке были преданы огню корона, трон и двуглавый орел[305].

Однако первоначально «демократических» орлов, без корон, можно было встретить и на большевистских плакатах, и даже на некоторых красных знаменах Советской республики (например, знамя 1-го Черняевского советского полка[306]).

Порой некоторые создатели новой советской геральдики сочетали старые и новые символы. На проектах нового советского герба порой изображался двуглавый орел, увенчанный красной звездой, он сжимал в своих когтях серп и молот[307]. Автор другого геральдического проекта украсил головы двуглавого орла красными звездами, а большую корону заменил красноармейской шапкой-богатыркой (буденовкой). В одной лапе орел сжимал оружие пролетариата — булыжник. Данный проект воспринимался как карикатурный уже в момент создания, однако и известный художник М. Добужинский, разработавший проект украшения здания Адмиралтейства в Петрограде к празднику 1 мая 1918 г., поместил на нем двуглавого орла с серпом и молотом. Короны на этом проекте также были заменены на красные звезды, а на теле и крыльях орла появилась надпись — РСФСР[308]. Очевидно, авторы и заказчики подобных символов полагали, что советская символика и двуглавый орел могут уживаться, орел же при этом играл роль национального символа России.

Печать с двуглавым орлом можно встретить и на многих ранних документах советского периода. Лишь 12 апреля 1918 г. В.И. Ленин запросил исполняющего обязанности народного комиссара по делам имущества республики о причинах, по которым в Москве не ведутся работы по снятию двуглавых орлов вопреки постановлению Совета народных комиссаров. Но только 3 августа 1918 г. Совет народных комиссаров воспретил употребление герба Временного правительства на печатях официальных учреждений под личную ответственность лиц, подписывающих бумаги[309].

Однако двуглавый орел Временного правительства продолжал оставаться на купюрах, выпускавшихся советскими властями.

На первых советских государственных кредитных билетах рядом с подписью большевика Г.Л. Пятакова, управлявшего некоторое время Государственным банком, все так же размещался «билибинский» двуглавый орел, лишенный корон. Это объяснялось прежде всего техническими причинами: большевики использовали клише, изготовленное еще при Временном правительстве. Соответствующие государственные кредитные билеты с «раздетым» двуглавым орлом Временного правительства выпускались даже в начале 1921 г.[310] Двуглавого орла печатали и на денежных знаках местных советских правительств, он имеется, например, на банкнотах Туркестанской республики. В данном случае двуглавый орел играл, очевидно, роль национального символа русского населения края, рядом с ним помещался мусульманский полумесяц. Изображен он был и на купюрах Терской советской республики[311]. Интересно, что отношение к старому гербу у большевиков, работавших на «национальных окраинах», было, по-видимому, более толерантным, чем у центральных советских властей. Возможно, в этих условиях он воспринимался не как «старорежимный», но как национальный русский символ.

Советские власти из-за финансовых и технических проблем вынуждены были использовать и старые почтовые марки. Хотя в марте 1920 г. Совет народных комиссаров постановил изъять почтовые знаки с портретами царей из обращения «за ненадобностью», но в 1921 г. был произведен дополнительный выпуск «царских марок» с двуглавым орлом. Затем они получили надпечатку в виде пятиконечной звезды с гербом РСФСР, окончательное же решение о прекращении хождения царских марок было принято лишь 15 сентября 1922 г.[312]

Все же центральные советские власти лишь вынужденно терпели старый герб. Двуглавый орел довольно скоро стал символом противников большевиков. Однако само разнообразие геральдических двуглавых орлов, использовавшихся при создании соответствующей политической символики, свидетельствовало о серьезных политических разногласиях в стане врагов коммунистов. На некоторых денежных знаках, выпускавшихся «белыми правительствами», изображались двуглавые орлы с коронами (деньги Отдельного корпуса генерала А.П. Родзянко, «Западной добровольческой армии» П.Р. Бермондта-Авалова, Уральского казачьего войска), но большинство белых правительств пошли лишь на частичную символическую реставрацию. Часто они не использовали «демократического» двуглавого орла Временного правительства, ставшего символом Февраля, но и не вернулись к дореволюционному гербу. Так, на купюрах, издававшихся на территориях, контролировавшихся генералом А.И. Деникиным, изображался двуглавый орел со святым Георгием, но без корон. Двуглавый орел, изображавшийся на знаменах армий адмирала А.В. Колчака, был близок к варианту, утвержденному Временным правительством. Сам Колчак, подобно некоторым другим белым адмиралам, носил погоны с орлами без корон[313]. На денежных же знаках, выпускавшихся колчаковским правительством, был изображен двуглавый орел без корон, но с мечом и державой. С державой, символом монархической власти, был изображен орел на деньгах Северо-Западной армии[314].

Временное правительство Северной области в ноябре 1918 г. приняло постановление о выпуске «северных рублей», на которых был изображен орел с коронами, скипетром и державою, правда, на крупных купюрах портреты царей были заменены аллегорическим изображением женщины. Сам вид старого, дореволюционного двуглавого орла должен был, казалось, пробуждать доверие населения к новым деньгам. Однако это решение вызвало критику в местной печати: не все воспринимали символику «старого режима». Серьезные политические соображения оказались важнее возможных финансовых выгод: правительство не без оснований опасалось подобных обвинений, оно боялось, что сам вид новых купюр будет использован большевистской пропагандой, которая получит возможность обвинить своих противников в монархизме. В подобной ситуации Временному правительству Северной области пришлось спешно изготовлять резиновые штампы и перед выпуском в обращение на каждой купюре уничтожать короны и слова «имеют хождение во всей империи». Позднее появились новые копии местных «николаевок», регалии царской власти на них были уже удалены. На втором выпуске северных денег печатался уже «раздетый» орел Временного правительства[315].

Правительство большевиков, обвиняя своих противников в монархизме, вследствие экономической необходимости продолжало выпускать «романовские» кредитные билеты в Петрограде и Москве, на контролировавшихся ими предприятиях. Возможность выпуска «николаевских» кредиток, пользовавшихся большим спросом по сравнению с «керенками» и советскими денежными знаками, была важным ресурсом власти Совета народных комиссаров[316].

Судьба государственного герба постигла и российский флаг, пожалуй, отношение к нему со стороны революционеров было еще более ожесточенным.

Уже в ходе революции флаг «превращался» в красный, революционный: белая и синяя горизонтальные полосы отрывались. Само это действие являло собой отрицание старого государственного символа. В революционной столице старый флаг империи был на какое-то время отброшен.

Однако в некоторых городах в честь свержения монархии были вывешены трехцветные национальные флаги. Порой трехцветные флаги несли и демонстранты, участники «праздников свободы» в некоторых губернских и уездных городах. Исполняющий обязанности главноначальствующего городом Архангельском и водным районом Белого моря генерал-майор И.И. Федоров 2 марта докладывал в Морской генеральный штаб: «Сегодня все рабочие в порту по свистку бросили работать и, собравшись в торговом порту, мирно с двумя национальными флагами отправились по направлению в город. <…> В толпе были нижние чины и матросы…»[317].

Восприятие Февральской революции, как революции национальной, патриотической и антигерманской, должно было, казалось бы, способствовать сохранению национального символа. Временное правительство официально объявило, что флаг не является символом старого режима, старый флаг был формально сохранен в качестве государственного символа новой России[318]. Цвета флага использовались при создании новых символов и знаков. Так, бело-сине-красная лента «национальных русских цветов» стала составной частью нарукавного знака солдат и офицеров, бежавших из вражеского плена (формулировка приказа по военному ведомству № 607 от 25 сентября).

Довольно быстро начали предприниматься и различные попытки «революционизирования» национального флага. Так, офицер подводной лодки, возвратившийся вскоре после Февраля в Севастополь, немедленно ощутил себя в ином политическом измерении: «Проходя мимо Константиновской батареи, мы сразу же заметили, что огромные буквы надписи „БОЖЕ ЦАРЯ ХРАНИ!“ сбиты и поломаны, а само слово „Царь“ замазано черной краской. Над городом вились государственные флаги, повешенные, однако, так, что нижняя красная полоса была вверху, а не внизу, как положено». О том же писал в своих воспоминаниях и бывший начальник штаба Черноморского флота, хотя как ни странно и ему причины «переворачивания» национального флага были неизвестны: «Красных флагов в Севастополе не было поднято. С самого первого дня революции в городе были подняты национальные флаги, но почему-то перевернутые, т. е. верхняя полоса была красной, а нижняя — белой»[319].

Очевидно, имела место некая инициатива Севастопольского совета военных и рабочих депутатов, желавшего отдать первенство революционному красному цвету. В ответ на запрос Севастопольского совета Главный морской штаб сообщал 24 июля 1917 г.: «…Впредь до созыва Учредительного собрания никаких изменений во внешнем виде национального флага, а также в порядке пользования им быть не должно»[320].

Инициаторы подобного символического «переворота», по-видимому, и не подозревали, что они превращают тем самым русский флаг в сербский, это порой приводило к конфликтам между различными кораблями российского флота. Так, команда одного из судов, базировавшегося на Килию, сообщала 10 апреля 1917 г. в Центральный исполнительный комитет Севастопольского совета: «После переворота были попытки заменить русский флаг сербским, красным вверх. Считая подобное явление оскорбительным для нации и национального флага, ничего общего не имеющим со старым монархическим строем, комитет единогласно постановил не допускать подмены. 27 марта команда „Сакена“, вчера и сегодня „Кубанца“ заставили нашу команду нарушить постановление комитета, причем последние угрожали насилием… Никаких распоряжений о замене национального флага сербским мы не получали». Итак, команды кораблей военно-морского флота, приходящие на отдаленную базу из Севастополя, силой заставляли местные власти и русские суда торгового флота отказываться от официального государственного символа страны. Ответ ЦИК, датированный 12 апреля, гласил: «Никаких общих распоряжений о перемене флага нет. Прежний флаг остается. В Севастополе перевернут случайным местным распоряжением № 697»[321].

Однако, несмотря на все юридические акты и официальные разъяснения со стороны различных властей, массовое сознание нередко принимало национальный флаг «старорежимным». Уже 3 марта 1917 г. в Петрограде он повсеместно заменялся красным флагом. Иностранные наблюдатели специально отмечали обилие красных флагов на улицах российской столицы и полное отсутствие флагов национальных[322]. Попытки организовать в последующие месяцы патриотические манифестации под трехцветным флагом воспринимались как контрреволюционные демонстрации и порой сурово пресекались.

Центром конфликтов вокруг старого флага стал Киев, оплот русских националистов (на выборах в Украинское учредительное собрание от Киева был избран видный политический деятель В.В. Шульгин, таким образом, столицу Украины представлял русский националист[323]). В дни Пасхи 1917 г. некоторые дома в городе были украшены трехцветными российскими флагами, чему городские организации не препятствовали. Влиятельная газета «Киевлянин» В.В. Шульгина, вокруг которой группировались русские националисты, вела в это время кампанию за восстановление российского трехцветного знамени, в ходе которой прошли две манифестации с участием многих учащихся, в том числе воспитанников местного кадетского корпуса. Это вывело протест левых организаций Киева, потребовавших принятия против манифестантов самых решительных мер. Совет рабочих депутатов заявил, что он не допустит национальных знамен, и угрожал даже двинуть против юных русских националистов свои «боевые дружины». Позиции Совета поддерживали и группы рабочих Киева. В некоторых резолюциях демонстрации именовались «манифестацией монархистов», «монархической манифестацией». Даже либеральная пресса утверждала, что киевская манифестация «была использована» черносотенцами. От организации последующих демонстраций такого рода «Киевлянину» пришлось отказаться[324].

Во время этого конфликта вокруг флага обеспокоенные члены Исполкома Киевского совета общественных организаций направили запрос в Министерство юстиции: «В каком положении находится вопрос о национальном флаге и имеется ли в виду в близком будущем выработка нового национального флага, соответствующего новому строю». По-видимому, ответ на этот запрос получен не был. Между тем ситуация в городе продолжала оставаться сложной. 26 апреля, накануне новой патриотической демонстрации, запланированной на 30 апреля, Исполком Киевского совета общественных организаций запрашивал уже Министерство внутренних дел, требуя «авторитетного разъяснения» от петроградских властей: «…Просим срочно разъяснить, остается ли флагом российского государства прежний флаг? Вырабатывается ли новый?». Возможно, о ситуации в Киеве думали члены Юридического совещания при Временном правительстве — как отмечалось выше, 10 апреля его члены фактически высказались за сохранение национального флага. Буквально накануне очередной киевской демонстрации в петроградской консервативной газете «Новое время» была опубликована заметка, посвященная решению Юридического совещания при Временном правительстве относительно судьбы государственной символики. В ней сообщалось, что «…бело-сине-красный флаг не имеет в себе никаких династических признаков или монархических эмблем. Поэтому совещание не нашло препятствий к дальнейшему пользованию им впредь до решения вопроса о русском флаге Учредительным собранием». Можно предположить, что «Новое время» желало поддержать своих киевских единомышленников, подтверждая юридическую правомерность их действий. Между тем чиновники центральных ведомств высказывались об употреблении старого государственного флага осторожнее. Министерство юстиции сообщало в ответ на запрос МВД, что «до настоящего времени по министерству юстиции не возбуждалось вопроса о выработке нового национального флага». Вряд ли такой ответ мог успокоить участников конфликта в Киеве. Наконец, 1 мая (уже после манифестации) Департамент общих дел МВД сообщал в исполком Киевского совета общественных организаций, что «…вопрос о дальнейшем употреблении трехцветного национального флага до настоящего времени еще не разрешен. По имеющимся, однако, в Департаменте сведениям, к дальнейшему пользованию флагом едва ли могут встретиться препятствия, так как означенный флаг не является эмблемой монархического строя и не содержит династических признаков»[325]. Как уже отмечалось, и коалиционное Временное правительство сформулировало свою позицию относительно государственных символов более осторожно, чем Юридическое совещание. После доклада председателя совещания правительство постановило отложить рассмотрение вопроса об употреблении национального флага впредь до рассмотрения его Учредительным собранием[326].

В различных ситуациях сомнения относительно возможности употребления национального флага возникали вновь и вновь. Так, из Елабужского уезда 2 июня в Министерство внутренних дел был послан запрос относительно того, какой флаг должен быть поднят при открытии местной ярмарки. Ответ, направленный 8 июня, был сформулирован довольно осторожно и неопределенно: «Пользованию трехцветным национальным флагом препятствий не встречается»[327].

Под трехцветным флагом, однако, прошли некоторые патриотические манифестации 19 июня, организованные в честь начала наступления российской армии. Впрочем, рядом развевались и красные стяги. И к тем и к другим прикреплялся портрет А.Ф. Керенского, образ популярного «вождя революционной армии» объединял на время оба символа. Однако наличие национальных флагов у манифестантов было сразу же использовано пропагандой большевиков. Так, Г.Е. Зиновьев говорил о «шовинистических демонстрациях с трехцветным знаменем», разгуливающих по Невскому[328]. Можно предположить, что многие его слушатели вне зависимости от своего отношения к большевизму воспринимали старый флаг, как знак старого режима, и настороженно относились к демонстрантам, подозревая их в контрреволюционных замыслах. Газета же большевиков Кронштадта в то же время не без угрозы в адрес сторонников старой символики писала: «И веселятся, ликуют под трехцветным флагом у Мариинского дворца. Рано еще, немного рано»[329].

Вместе с тем использование старого флага вызывало протесты и у некоторых сторонников наступления. Они считали его символом контрреволюции, вне зависимости от того, откуда она исходила, «слева» или «справа». Они даже готовы были… отдать его большевикам. Автор весьма умеренной севастопольской газеты писал: «Не входя в историческое развитие трехцветного флага, он должен быть уничтожен как хранитель отживших традиций, а на смену ему пусть развернется по всей Руси великой один лишь цвет, цвет красный. Символ свободы и память об идейных борцах за счастье народа. Пусть трусы-„большевики“ оставят у себя трехцветный флаг, который будет служить им дополнением к их туманной, не вполне честной и провокаторской программе»[330].

При этом формально трехцветный флаг продолжал официально считаться государственным и после прихода большевиков к власти, вплоть до 8 апреля 1918 г., хотя в действительности и не употреблялся в качестве такового[331].

В отличие от иных дореволюционных государственных символов, императорский гимн «Боже, царя храни!» отрицался совершенно, его связь с монархией была совершенно очевидна. До революции гимн был неизменной частью многих официальных церемоний, некоторое время его продолжали исполнять по заведенному порядку. В войсках гарнизона Симферополя, например, было даже приказано петь «Боже, царя храни!» после зачтения манифеста об отречении Николая II[332].

Отказ же от исполнения гимна в установленное время нередко был первым знаком присоединения к революции. Одна из рот учебного минного отряда в Кронштадте вечером 1 марта отказалась петь государственный гимн после молитвы, и это событие дало толчок для протестного движения в данной части, которое затем переросло в восстание. Матросы опасались репрессий за свою демонстрацию: появились слухи о вооружающихся офицерах. В этой обстановке любого возгласа было достаточно, чтобы вывести роты из казармы. По некоторым данным, петь гимн отказался матрос 9-й роты М. Шагин, бывший обычно запевалой. Участник восстания в Кронштадте вспоминал: «…В минном отряде на молитве моряки пропели „Отче наш“ и отказались петь „Боже, царя храни!“, — так начинались революционные события в Кронштадте. Так сказать, с богом, но против царя»[333]. Правда, некоторые большевики-мемуаристы пытались представить действия матросов даже более радикальными: они якобы не пели и молитву. Эта версия нашла отражение и в работах некоторых советских историков[334]. Однако, по-видимому, тем самым они просто пытались задним числом представить действия матросов не только антимонархическими, но и антиклерикальными. В своих воспоминаниях матросы-большевики всячески подчеркивали и роль совещания «руководящих работников большевистской организации крепости», на котором якобы было решено начать восстание матросов и солдат Кронштадта вечером 28 февраля. Эта версия событий нашла отражение и в исторических исследованиях[335]. При этом явно недооценивались инициативы отдельных беспартийных моряков, стихийный характер движения, в самоорганизации которого играли важную роль нарушение уставного ритуала и отрицание монархической символики.

Во многих же частях и после революции офицеры пунктуально требовали соблюдать устав: они приказывали своим подчиненным петь старый гимн «Боже, царя храни!» во всех положенных случаях и после отречения императора. Это, разумеется, приводило к острым конфликтам. Для их предотвращения командующий 12-й армией даже вынужден был отдать приказ, категорически воспрещающий исполнение старого гимна (он был отпечатан в виде специальной листовки, которая 9 марта расклеивалась в Риге)[336]. Предпринимались попытки создания нового гимна на старый мотив («Боже, народ храни!» и др.), однако новые тексты не пользовались популярностью.

Свой фронт борьбы против царского гимна открыли и некоторые деятели искусства. Композитор А.К. Глазунов утверждал: «Прежний гимн — не является, по-моему, образцом национального творчества, русского в нем мало». В условиях революции старые патриотические аргументы приобрели новую силу. Вопрос о чуждости гимна русской традиции поднимался и ранее, он активно обсуждался до революции на страницах легальной прессы[337].

Старый гимн порой звучал во время некоторых патриотических манифестаций. Так, утром 12 апреля воспитанники 2-го Петроградского кадетского корпуса хотели идти с антибольшевистскими лозунгами к дворцу Кшесинской, где помещались руководящие органы партии большевиков. В одной из рот при этом запели «Боже, царя храни!». Вскоре, однако, исполнение старого гимна стало знаком полулегальных антиреволюционных демонстраций. Так, один из современников описывал настроения части морских офицеров в Севастополе летом 1917 г.: «Оппозиция революции выражалась у молодежи лишь в пении „Боже, царя храни!“ во время попоек, в каком-нибудь отдаленном доме в ночное время»[338]. Время от времени в печати появлялись сообщения о пении старорежимного гимна некими «контрреволюционерами». Так, подвыпившие офицеры Чеченского полка Кавказской туземной дивизии потребовали, чтобы трубачи сыграли «Боже, царя храни!», те отказались, в результате чего возник скандал, в новом номере московской эсеровской газеты появилось сообщение о том, что поздно вечером 1 августа по центральной улице Киева проехал черный автомобиль, наполненный гвардейскими офицерами, которые выкинули трехцветное знамя, пели «Боже, царя храни!» и кричали: «Да здравствует император Михаил Александрович!»[339]. Можно предположить, что, по крайней мере в некоторых случаях, эти публикации не отражали реальные факты. Политическим противникам с целью их дискредитации намеренно приписывалось использование табуированных символов «ненавистного прошлого». Так, в большевистском «Рабочем пути» в сентябре сообщалось, что в день прибытия Керенского в Ставку, в Могилев, представители командного состава якобы пели «Боже, царя храни!». Солдаты 6-го артиллерийского тяжелого дивизиона, арестованные за беспорядки в Твери, утверждали в письме от 9 октября: «…Вообще, требование всего офицерского состава „дай Царя и Боже Царя храни“»[340].

Однако известно, что в квартирах генералов, служивших в Ставке, летом старый государственный гимн действительно демонстративно исполнялся при открытых окнах, об этом писал в своих воспоминаниях генерал П.А. Половцов и его свидетельство заслуживает доверия[341]. Это само по себе порождало слухи (в целом необоснованные) о монархических симпатиях генерала Л.Г. Корнилова и его окружения.

[304] Лебедев В. Державный орел России. М., 1995. С. 45.

[305] Герб и флаг России (X–XX века)… С. 369, 479.

[306] Вилинбахов Г.В. Государственный герб России… С. 155.

[307] Соболева H.A., Артамонов В.А. Символы России… С. 143; Корнаков П.К. Краски войны // Родина. 1990. № 10. С. 26–28, 34, 50–51. Создатели герба Австрийской республики пошли по тому же пути сочетания имперской и социалистической символики: австрийский орел также сжимает серп и молот. Правда, после падения монархии в Австрии орел стал одноглавым.

[308] Герб и флаг России (X–XX века)… С. 368–370, 479.

[309] Вилинбахов Г.В. Государственный герб России… С. 51; Декреты Советской власти. М., 1964. Т. 3. С. 167.

[310] Малышев А.И., Таранков В.И., Смиренный И.Н. Бумажные денежные знаки… С. 86, 103–104.

[311] Каталог бумажных денежных знаков России и стран СНГ (1769–1993). М., 1996. С. 24–25; Герб и флаг России… С. 350, 354.

[312] Карлинский В. Почтовые марки РСФСР, 1917–1921 // Советский коллекционер. 1967. № 5. С. 21–28; Герб и флаг России… С. 351, 354.

[313] Вилинбахов Г.В. Государственный герб России… С. 157; Корнаков П.К. 1917 год в отражении вексиллологических источников… С. 438.

[314] Николаев Р. Деньги Белой гвардии. СПб., 1993. С. 41, 61; Каталог бумажных денежных знаков… С. 711, 16–17, 20, 35–36, 37; Герб и флаг России… С. 355.

[315] Овсянкин Е.И. Денежные знаки Северной России, 1918–1923 гг. Архангельск, 1999. С. 14; Ходяков М.В. Деньги революции и Гражданской войны; денежное обращение в России, 1917–1920 гг. СПб., 2009. С. 83–89.

[316] Ходяков М.В. Деньги революции и Гражданской войны… С. 56–70.

[317] Военные моряки в борьбе за власть Советов на Севере (1917–1920 гг.): Сб. документов. Л., 1982. С. 19.

[318] Русское слово. 1917. 29 апреля.

[319] Монастырев Н.А. Гибель царской) флота. СПб., 1995. С. 82; Смирнов М.И. Адмирал Колчак во время революции в Черноморском флоте // Февральская революция. М.; Л., 1926. С. 245. См. также: Верховский А.И. На трудном перевале. М., 1959. С. 205.

[320] РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 2. Д. 2334. Л. 1.

[321] РГА ВМФ. Ф. Р—181. Оп. 1. Д. 5. Л. 106, 148, 198. В тексте упоминаются корабли Черноморского флота и Дунайской военной флотилии эскадренный миноносец «Капитан Сакен» и канонерская лодка «Кубанец».

[322] Witnesses of the Russian Revolution. P. 50.

[323] Москвич А.Г. Несколько слов о выборах в Украинское Учредительное собрание // Малая Русь. Киев, 1918. Вып. 3. С. 47, 48, 52.

[324] Heald Е.Т. Witness to Revolution… P. 64; Шульгин B.B. 1917–1919 / Публ. Р.Г. Красюкова // Лица: Биографический альманах. Вып.5. М.; СПб., 1994. С. 144; Киевлянин. 1917. 23 марта, 23, 24, 30 апреля; Русские ведомости. 1917. 4 мая; Революционное движение в России в апреле 1917 г. Апрельский кризис: Документы и материалы. М., 1958. С. 448, 838.

[325] РГИА. Ф. 1284. Оп. 187. Д. 8. Л. 34, 36–40.

[326] ГА РФ. Ф. 1779. Оп. 2. Д. 1. 4.2. Л. 33–34.

[327] РГИА. Ф. 1284. Оп. 187. Д. 8. Л. 71,72.

[328] А.Г. Под трехцветным флагом // Голос правды. Кронштадт, 1917. 24 июня; Корнаков П.К. 1917 год в отражении вексиллологических источников… С. 172–175.

[329] А.Г. Под трехцветным флагом…

[330] Крачкевич П. Двойная победа // Крымский вестник. Севастополь, 1917. 25 июня.

[331] Свердлов Я.М. Избранные произведения. М., 1959. Т. 2. С. 188.

[332] Бунегин М.Ф. Революция и гражданская война в Крыму (1917–1920 гг.). Симферополь, 1927. С. 62.

[333] Баранов С. По своим следам: Воспоминания старого балтийца-большевика // Рукописно-документальный фонд ЦВММ, № 35763. Л.11; Жданов И.М. 1917 год в Кронштадте // РГА ВМФ. Ф. Р. 402, Оп. 2. Д.143. Л. 37.

[334] Колбин К.Н. Кронштадт организуется, готовится к бою // Октябрьский шквал (Моряки Балтийского флота в 1917 году). Л., 1927. С. 27; Найда С. Ф. Борьба моряков русского флота за победу социалистической революции // Военные моряки в борьбе за победу Октябрьской революции. М., 1958. С. 52.

[335] Хесин С.С. Октябрьская революция и флот. М., 1971. С. 41.

[336] Русский инвалид. 1917. 11 марта; Рабочая газета. 1917. 10 марта; Бурджалов Э.Н. Вторая русская революция; Москва, фронт, периферия… С. 132; Wildman A. The End of the Russian Imperial Army. Princeton, 1980. P. 225.

[337] РГИА. Ф. 794. Оп. 1. Д. 35. Л. 2; Соболева H.A. Очерки истории российской символики. С. 396.

[338] Центральный государственный архив Санкт-Петербурга. Ф. 1000. Оп. 74. Д. 13. Л. 111–111 об.; Михайловский Г.Н. Записки… Кн. 1. С. 482. О демонстративном исполнении «Боже, царя храни» см. также: Бурджалов Э.Н. Вторая русская революция: Москва, фронт, периферия… С. 132.

[339] Половцов П.А. Дни затмения… С. 71; Труд. М., 1917. 11 августа; РГИА. Ф. 1470. Оп. 1. Д. 286. Л. 224.

[340] Рабочий путь. 1917. 17 сентября; Пролетарская революция. 1923. № 5(17). С. 319.

[341] Половцов П.А. Дни затмения… С. 191.