– Перед завтраком, – подумав, сказал Филипп. – Бритвенным ремнем.
– А Гасси? – поинтересовался Николас.
– С ней мама разберется.
– Я бы предпочла, чтобы ты, папа, – степенно сказала Августа.
– Что? Ты бы предпочла, чтобы я?
– Да, папа.
– Аделина, ты слышишь?
– Видишь ли, меня они очень боятся. – В голосе жены звучали самодовольные нотки.
– Ну можно мне маленькую сухую корочку хлеба? – попросил Эрнест.
Филипп вскочил, сквозь широкие двери прошел в столовую и вернулся, неся емкость с печеньем в виде деревянной бочки с серебряными ободками.
– Вот, возьмите, – сказал он, – но есть будете у себя. А теперь немедленно в постель.
Он вытащил Неро из-под дивана и отнял у него сапожок Аделины.
– А пряжка где? – строгим голосом обратился он к псу, который тут же выплюнул недостающую деталь.
Августа отнесла сапожок матери и спросила ее:
– Мама, не могла бы ты сообщить мне, какое будет наказание?
– Доза корня ревеня, – усмехнулась Аделина. – Одновременно и наказание, и лечение: омерзительный вкус и одновременно спасение от приступа разлития желчи.
– А почему у меня должен случиться приступ разлития желчи?
– Ты и я – обе прекрасно знаем, как на печень влияет возбуждение эмоций.
Мальчики с печеньем уже поднялись до середины лестницы, Августа пошла следом. Есть совершенно не хотелось, перед глазами плыли жуткие видения корня ревеня. Ее мутило.
Комнату заливал лунный свет. Августа закрыла за собой дверь и отдалась тишине и этому свету. Она переживала один из периодов одиночества. Казалось, она не связана ни с одним человеком, ни с одним местом. Ни даже с «Джалной». И все же мысль об отъезде ее пугала. Если бы можно было улететь вместе с голубем – только вдвоем – в какую-нибудь древнюю прекрасную страну! И хотя она ощущала душевную легкость, тело было тяжелым, как никогда. И руки, и ноги отяжелели, и почему-то легкость в голове. Она почувствовала странное головокружение и обиду на родителей за то, как они с ней обошлись. На их чуть ли не шутливую суровость, на их отказ считать ее почти взрослой. «Если бы Гай Лэси был здесь, – подумала она, – он бы встал на мою защиту».
XXI. План
Той же ночью погода изменилась. Ветер разбушевался и носился по земле, обещая скорое наступление весны. Троим молодым Уайтокам, за неимением снегоступов, пришлось для утреннего похода к Уилмоту надеть галоши и пробираться по глубоким сугробам. В то утро им казалось, что на них ополчился весь мир. Их не покидало безрадостное настроение. У Уилмота вид тоже был безрадостный, а у Тайта – трагический. Аннабелль вообще не появилась, так что никакого шоколада в то утро не было. Уилмот отпустил детей пораньше. Дело было в Пасхальную субботу.
Всю дорогу домой детей сопровождали вороны. Чернокрылые птицы, каркая, носились по ветреному небу, как пираты по обдуваемому штормами морю. «Кар-кар-кар», – кричали они, как бы бросая вызов спящей земле, и, словно цепами, били крыльями по небу.
– Слякоть какая, – сказал Николас. – Даже если бы у нас и были снегоступы, мы бы не смогли в них идти.
– В этом году больше и не пойдем, – сказала Августа.
– Думаете, мистер Уилмот оставит наши снегоступы себе, Тайту и Белль? – спросил Эрнест.
– Вполне возможно, – сказала Августа.
Она упрямо тащилась по подтаявшему снегу. Красные от холода голые руки она сложила вместе, как в молитве.
– Жизнь стала ужасно тоскливой, – сказала она.
– Как считаешь, станет лучше или хуже? – спросил Николас.