– Молодые люди, первое, что вам нужно сделать, это прибраться, – сказал Уилмот.
– Эрнест, – продолжал Филипп, – сними эту белую штуку. Гасси и Николас, собирайтесь домой.
– Нам надеть снегоступы? – спросили дети.
– Давайте я все объясню, – предложил Тайт.
– От тебя мне объяснений не нужно. – Под неодобрительным взглядом Филиппа спасовал бы кто угодно, но лицо Тайта было невозмутимым. Он обратился к Уилмоту:
– Вы меня знаете, босс, и понимаете, что я не совершу позорящих вас действий. Мы разыгрывали религиозную сцену. Расчувствовались и увлеклись. Босс, это так прекрасно – испытать душевный подъем от религиозных чувств.
– Отведи Аннабелль в ее комнату, – коротко приказал Уилмот. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Тайт уводит рыдающую мулатку. – Я ужасно сожалею о происшедшем, – добавил он, обращаясь к Аделине.
– Все это наглядно показывает, что смуглые расы не в состоянии себя контролировать. Будь я здесь, взяла бы все в свои руки и сцена получилась бы по-настоящему религиозной. – Глаза у Аделины блестели. Она с интересом изучала крест, на котором до этого был распростерт ее сын.
– Да ты бы прыгала и кричала не хуже остальных, – вполголоса пробурчал Филипп.
Нечасто случалось, чтобы детей вечером везли в больших красных санях со шкурами бизона. Но сейчас они уютно устроились на заднем сиденье, до самого подбородка укрытые мехом, их раскрасневшиеся щеки пощипывал ледяной воздух, а в уши лился разноголосый звон санных бубенцов. Ясная вечерняя погода усиливала каждый звук и каждый образ до полного великолепия. На темно-синем небе взошла луна, в свете которой деревья отбрасывали тени на сверкающий снег, а гривы лошадей были как летящий металл.
Аделина наслаждалась стремительным полетом по гладкой дороге, безграничной сверкающей пустыней.
– Филипп, нельзя ли поехать длинной дорогой, мимо церкви? В такой вечер я обожаю кататься в санях. Словно вся земля принадлежит нам одним.
И они поехали длинной дорогой, а Неро побежал короткой, и, когда они со звоном пролетели по подъездной дорожке между рядами покрытых снегом сосенок и елей, ждал их на крыльце. Аделина и дети пошли в дом (Эрнест был такой сонный, что буквально валился с ног), а Филипп отвез лошадей и сани в конюшню.
Когда он вернулся пешком и снег скрипел под его размашистым шагом, лунный свет все еще лился на мир, и земля казалась крошечной по сравнению с мощным величием луны. Филипп вошел в дом и прислушался. Семья находилась в гостиной, оттуда доносился шум и голоса.
– Мама, я хочу есть, – тоненьким голоском сказал Эрнест.
– Я тоже, – ответила Аделина. – От катания в санях появляется аппетит.
Вдоволь насладившись поездкой, она позабыла о позорной сцене в доме Уилмота и теперь широко улыбалась детям. Все сняли с себя теплую одежду, и, стоило Аделине устроиться в кресле, Николас, опустившись на колени у ее ног, помог ей стянуть меховые сапожки, а Эрнест забрался к ней на руки и повторял: «Мама, я хочу есть». Неро схватил теплый сапожок, хорошенько его встряхнул и унес под диван.
От двери раздался звучный голос Филиппа:
– Значит, вот как вас тут наказывают, молодняк. Ну, поубавится у вас бодрости, когда вами займусь я.
– И еще поубавится, когда вами займусь я, – вставила Аделина. Столкнув Эрнеста со своих колен, она потянулась, чтобы отвесить оплеуху Николасу.
Он увернулся.
– Мы вообще не виноваты. Это Тайт и Аннабелль. Она что-то похожее видела на Юге, – сказал мальчик.
– Вам не следовало участвовать в таком представлении, – сказал Филипп. – Эта пара подает вам плохой пример. Хорошо, что вы – все трое – отправляетесь весной в Англию, в школы, где вас воспитают так, как никогда еще не воспитывали.
Мысль о том, чтобы остаться дома, когда Августа и Николас уедут в Англию, была невыносима для Эрнеста. Но сейчас известие о том, что он тоже едет с ними в ужасающую английскую школу, прозвучало еще страшнее. Как всегда, если Эрнест расстраивался, его организм настойчиво требовал пищи.
– Я хочу есть, – ныл Эрнест.
– Спать! Всем! – приказал отец.
– Спасибо за чудесную прогулку в санях, – сказал Эрнест.
– Прогулка в санях, – заметил Филипп, – была на радость маме. А вы оказались там случайно. – Он улыбнулся в светлые усы. – Считайте, вам повезло, что до утра вас не взгреют.
На него взметнулись три пары печальных глаз.
– А утром взгреют? – спросил Эрнест.