— Как прошла игра? — спросил он, чтобы переменить тему.
— И не спрашивай. Настрой у команды хуже некуда. Не зря Кроста мне говорил: дисциплина — это миф. Парни теперь ударились в экономику — им бы только деньги, да побольше. Всю неделю пьянка и бабы, накануне игры прибегают впопыхах на стадион, тренируются до упаду, а когда наступает состязание, играют как сомнамбулы. А потом люди удивляются, почему это наш большой национальный футбол превратился в тень того, что был прежде.
— Не потому ли, что старые игроки уже пришли в негодность?
— В полную негодность. Что знали в ваши времена о работе в команде и о планировании? Не будешь же ты сравнивать футбол эгоистический, где главенствует индивидуализм и дешевые трюки, с научным планированием игры до последней детали, как теперь требуется.
— Инциденты были?
— Несколько хулиганских выходок на трибунах, так, пустяки, а в целом все проходило культурно, полный порядок, люди даже скучали.
— Послушай, я все забываю тебе сказать. Наш Буян попросил меня, чтобы я у тебя разузнал.
— У меня разузнал? Что?
— Про вставную челюсть. Он хотел бы узнать, есть ли надежда, что ее вернут ему.
— Ты что, хочешь, чтобы я за него заступился? Нет, народ совсем голову потерял. У меня такое сложное положение, и родной отец толкает меня в яму.
— Но почему у тебя сложное положение?
— Хорош вопросик! Ничего интересней я не слыхал. Чтобы тебя не беспокоить, я хотел ничего тебе не говорить, но знаешь, что мне рассказали?
— Нет.
— Развозчик овощей и его группа откуда-то узнали, что ты прятался на чердаке. И кажется, они в ярости.
Видаль не стал углублять эту тему, чтобы не раздражать сына, а главное, чтобы не спровоцировать его на догматические разглагольствования, которые так вредили их отношениям. Они дошли до улицы Паунеро. Тут Видалю вспомнились слова одной соседки, сказанные, когда Исидорито еще лежал в колыбельке: «Вот бы посмотреть на вас когда-нибудь, как будете вы идти оба рядышком, сияя от гордости!»
— Не хочу тебя огорчать, но ты же знаешь, каким назойливым может быть Буян и в какой он силе.
— Только умом не может похвалиться.
— Он не один. У него еще есть племянник, и тот за него горой.
Лицо Исидорито приобрело цвет чая, в который плеснули слишком много молока. Выпяченные губы искривились книзу, придавая лицу отталкивающее выражение страха.
— Слушай, че, — сказал он, — надо тебе понять, и чем раньше, тем лучше. Знаешь, кто станет в конечном счете самой вероятной жертвой всех этих групп подавления? Вместо того чтобы создавать мне новые трудности, ты, ради твоего же блага, лучше бы постарался ладить с людьми и оставил бы меня в покое. Положение человека вроде меня в это время совсем незавидное.
— Ну ладно, но если оба Больоло, и дядя и племянник, накинутся на меня…
— Знаешь, сейчас у многих руки связаны. У них тоже. Антония Кобылка была такой заядлой активисткой, а теперь будет рада-радешенька, если на нее не обратят внимания. Племянник Больоло, он, хотя бы ради Кобылки, поостережется.
— А что случилось с Антонией?
— Слушай, че, где ты живешь? Ты даже не знаешь, что у доньи Далмасии обнаружился прогрессирующий атеросклероз?
— Бедная женщина?
— Лучше бы сказал, бедные ее внучки. Болезнь у нее движется снаружи вовнутрь, поразила какой-то там контролирующий центр, разыгрались гормоны, и эта женщина превратилась в мужчину по всем статьям. Если у нее не заберут внучек, она их перепортит. Настоящий скандал.
— Нехорошо так говорить о женщине, которая могла бы быть твоей бабушкой.
— Для начала, кто тебе сказал, что мне нужна бабушка? А потом, эта женщина превратилась в гадюку, которую необходимо уничтожить. А ты — ну чего тебе еще надо? Пока они там заняты своими разногласиями, тебя, вероятней всего, не тронут.
Свернув на улицу Паунеро, Видаль внезапно почувствовал, что рядом уже никого нет. Он обернулся туда, где должен был находиться Исидорито, — пусто. Глянул на угол — Исидорито удалялся по направлению к улице Бульнес.
— Ты что, не идешь домой? — крикнул Видаль.