На внутреннем фронте Гражданской войны. Сборник документов и воспоминаний: читать начало книги онлайн

И реальность А.Н. Иоффе и причины ареста и посадки под стражу в Кремль, а также причины его последующего отхода от политики становятся видны из письма ЦК РСДРП в ВЧК в конце июля 1918 г., в котором сообщалось: «Центральный Комитет РСДРП считает своим долгом указать Чрезвычайной Комиссии на абсолютную ложность появившегося в печати сообщения, будто член Ярославской организации нашей партии т. Иоффе принимал участие в аресте и расстреле советских работников в Ярославле во время захвата власти полковником Перхуровым и его штабом. … Сообщение это, повторенное в докладе агента Комиссии Евсеева, явно покоится на ложном доносе каких-то негодяев, что с очевидностью вытекает из ниже прилагаемой копии протокола заседания Ярославских к[омите]тов РСДРП и Бунда, в котором позиция и поведение т. Иоффе по отношению к местным событиям обрисовывается достаточно ясно.

Вместе с тем ЦК пользуется случаем заявить, что арестованный в Можайске Александр Иоффе ничего общего с членом нашей Ярославской организации не имеет и попытки Известий и Правды на основании полученных ими от Чрезвычайной Комиссии данных использовать арест Александра Иоффе для очередной травли нашей партии является покушением с негодными средствами. Александр Иоффе, никогда, кстати, не состоявший ни членом ЦИК, ни кандидатом, обратил на себя внимание ЦК партии и Петроградского к[омите]та рядом странных поступков, в частности, двусмысленным отношением с некоторыми представителями Советской власти, предоставившими ему льготы, необычные по отношению к членам такой заведомо «преступной» «контрреволюционной» партии, как Российская социал-демократическая рабочая партия. После того, как в момент убийства Володарского А. Иоффе оказался в автомобиле гражданина Зиновьева, ЦК вызвал А. Иоффе в Москву для объяснений и согласно предложению Петроградского к[омите]та объявил ему о назначении партийного расследования об его деятельности в настоящем и об его политическом прошлом и об отстранении его от всякой партийной работы впредь до того, как он не реабилитирует себя.

Обстоятельства, при которых ныне арестован А. Иоффе, показали, что партия не ошиблась, признав необходимым удалить его из своей среды»¹⁰.

Таким образом, можно констатировать, что А.Н. Иоффе – это Александр Иоффе и что власти, арестовав его в Можайске, перепутали его с неким ярославским меньшевиком Иоффе.

Безусловно, письмо 1922 г. Иоффе доверие внушает. Можно констатировать, что «петроградская» часть рассказа А.Н. Иоффе практически полностью подтверждается рядом показаний, содержащихся в деле об убийстве В. Володарского. Впрочем, имеются только две мелкие нестыковки. Первая, когда И.Я. Ермаков говорил о антибольшевистских настроениях матросов Минной дивизии, а А.Н. Иоффе о свалке между рабочими и матросами-большевиками» (что впрочем, легко объяснить наличием разно настроенных групп матросов). Вторая, когда Ермаков утверждает, что В.Н. Каплана отговорили сесть в автомобиль, а Иоффе, что он сел в него, но быстро вышел. Впрочем, как бы там ни было, можно констатировать, что это спасло партийную репутацию Каплана. Поневоле задумаешься, какое символическое и практическое значение порой имеют такие, на первый взгляд, несущественные поступки.

В целом, свидетельство А.Н. Иоффе о Ф.Е. Каплан ценно двумя вещами. Во-первых, до этого в нашем распоряжении были только протоколы ее допросов после ее ареста 30 августа (большую часть из которых она не подписала, что уже всерьез заставляет задуматься о степени их достоверности/искаженности), а сейчас мы получили (да еще из достоверного источника!) прямые слова Фанни Каплан, касающиеся ее настроений и мотивов покушения на Ленина. Впрочем, строго говоря, это вообще единственное свидетельство, которое передает прямую речь Ф.Е. Каплан, рисует ее образ, и образ этот вовсе не юродивой неудачницы, а пассионарной революционерки, апеллирующей к старым традициям и ценностям «тираноборства». И, наверное, вовсе не случайно, что Иоффе, передавая эту пассионарность, пафос и категоричность Каплан, сам, безусловно, не разделяя ее террористических устремлений, даже не пытается объяснить ее поступки ненормальностью и юродивостью.

И, во-вторых, оно еще раз свидетельствует о том, что Ф.Е. Каплан в тот момент была вне партий и организаций анархистов и эсеров. Собственно говоря, по этим двум причинам «Известия» и не опубликовали его мемуарную зарисовку. Иоффе делает крайне важный для нас вывод, совпадающий с результатами наших предшествующих исследований: «При таких обстоятельствах, когда на наших, так сказать, глазах назревало единоличное решение Ройд-Каплан, на свой собственный риск, по своей личной инициативе, при заведомо для нее отрицательном отношении к этому со стороны правых эсеров и левых эсеров – для нас было полной неожиданностью прочитать через несколько дней, как в правительственном сообщении, так и в статьях «Известий» и «Правды», ссылки на партию правых с-р и на то, что стрелявшая – правая эсерка… Но тогда, по условиям нашего заключения, огласить эти подробности было невозможно»¹¹.

Мотивы написания этого письма А.Н. Иоффе в целом понятны. Правда есть вопрос и к Иоффе. Он объясняет, почему не мог написать об этом сразу после покушения, будучи под арестом, но он не объясняет, почему он не сделал это, оказавшись на свободе. Впрочем, можно предположить, что могло его толкнуть на этот шаг весной 1922 г., так как молчать для Иоффе об этом и дальше и во время процесса с.-р., где одно из ключевых обвинений построено как раз на фальсификации этого момента – безусловная потеря самоуважения, что очевидно, оказалось для него неприемлемым. К тому же в это время он уже находился в эмиграции, в Варшаве, и мог не бояться последствий. – Но, очевидно, среди мотивов присутствует, в том числе, и желание своего рода реабилитироваться в глазах бывших товарищей, а также внести свой посильный вклад в антибольшевистскую кампанию эсеров и меньшевиков, вокруг процесса с.-р.

Но насколько возможно, чтобы Ленин беседовал с арестованным А.Н.Иоффе? Представляется вполне возможным, для августа 1918 г.

А насколько возможно, чтобы Ф.Е. Каплан вела разговоры о необходимости покушения на Ленина не только с глазу на глаз со М.А. Спиридоновой (с которой была знакома с каторги), но и среди группы политзаключенных социалистов (они традиционно и до и после 1917 г. требовали, чтобы их содержали и выводили на прогулки отдельно)? Ведь именно так можно/следует понимать А.Н. Иоффе. По ряду свидетельств можно констатировать что Каплан достаточно широко говорила антибольшевистки настроенным социалистам о своем намерении совершить покушение на Ленина.

В этом контексте важно и свидетельство профессора М.Ю. Урнова, рассказывавшего автору, что его дед Василий Урнов – член ПСР и председатель Совета солдатских депутатов Москвы в 1917–1918 гг. (умер в 1956 г.), говорил близкому родственнику, что знал о готовящемся покушении на Ленина, и показывал дом, из которого его личный друг эсер-максималист Н.В. Шубников посылал Фанни Каплан стрелять в Ленина. Не вдаваясь в обсуждение того, что Н.В. Шубников, скорее всего, не «посылал», а «провожал» Ф. Каплан на покушение (впрочем, и эта версия требует исследования), это свидетельство подтверждает тот факт, что она делилась своими намерениями.

После проведенных исследований можно уверенно утверждать, что утверждения Д.Д. Донского о юродивости Ф.Е. Каплан и т. д. – не соответствует действительности: 1) так как Каплан была членом ПСР (но идя на индивидуальный (а не партийный) акт, накануне покушения вышла из партии), 2) на встрече в августе с Каплан в присутствии Г.И. Семенова Донской от своего имени, а по всей видимости от имени Московского бюро ЦК, которое он вместе С.В. Морозовым тогда образовывал, все же дал Каплан в присутствии Семенова добро на индивидуальный акт (или правильнее сказать не запретил его), 3) экзальтированность, ненормальность и «юродивость» Каплан были или выдуманы Д.Д. Донским или очень сильно гипертрофированы.

Первоначально, появившись в Москве весной 1918 г., она обращалась к разным членам ЦК с предложением совершить террористический акт от имени партии, но поддержки не получила. Об этом есть свидетельства ряда заграничных и российских эсеров – Вольского, Зензинова и др., чья достоверность не вызывает сомнений. Так, член ЦК ПСР В.К. Вольский говорил на допросе 23 марта 1922 г.: «С Фаней Каплан я встретился раза два в мае месяце 1918 г. … Ф. Каплан в беседе со мной говорила о том, что она хочет совершить какой-нибудь террористический акт против представителей Коммунистической партии. Я ее, насколько помню, старался отговорить от этого шага. Возможно, что я был осведомлен, что она была в то время членом партии с.р.»¹².

Аналогичное свидетельство есть в книге В.М. Зензинова «Государственный переворот адмирала Колчака в Омске», цитата из которой была по просьбе Лихача зачитана на процессе 1922 г.: ««Нил Фомин, широко известный в Сибири кооператор, член правления Союза сибирских кооперативов «Закупсбыта»; он был членом партии социалистов-революционеров и членом Учредительного Собрания. Весной прошлого года он предлагал мне, как члену Центрального Комитета партии социалистов-революционеров организовать вместе с Дорой Каплан покушение на Ленина (Дора – партийная кличка Ф.Е.Каплан. – К.М.). Партия тогда отказалась воспользоваться этим предложением и позднее Дора Каплан на свою собственную ответственность стреляла в Ленина и тяжело его ранила»13.

Эти слова Зензинова с некоторыми уточнениями подтверждает В.М. Чернов, который передает сказанное ему В.М. Зензиновым так: «Весною 1918 г. к ныне покойному (застреленному колчаковцами) Нилу Фомину обратилась Д. Каплан с предложением своих услуг для свершения покушения против Ленина. Я передал об этом в Ц.К., который на своем заседании в Москве отверг это предложение, и я этот отрицательный ответ передал ей через т. Н. Фомина. Гоц в этих переговорах вовсе не участвовал, ибо был не в Москве, а в Петрограде»¹⁴. Отметим попутно, что из свидетельства В.М. Зензинова неясно, собирался ли в этом предприятии участвовать сам Зензинов и Нил Фомин. Можно понять только, что Каплан обратилась к Нилу Фомину, а тот уже к Зензинову. Можно понять и так, что все они трое были готовы участвовать в покушении на Ленина, а также можно понять, что только Нил Фомин с Каплан, но главное, что ЦК отверг это предложение.

Об этом же свидетельствуют и показания члена ЦК ПСР К. Буревого, который хотя до некоторой степени и противоречит сам себе, но все же подтверждает факт отказа ЦК от партийного акта: «У меня возникла мысль о том, что это покушение могло явиться делом П.С.Р., так как я слышал, что КАПЛАН, совершившая покушение, была членом П.С.Р. По приезде в Москву в начале февраля 1919 года я слышал от Донского, что Ф. КАПЛАН обратилась в Ц.К. с предложением об убийстве ЛЕНИНА, причем Ц.К. или орган, его представлявший в то время в Москве, отверг это предложение, ввиду чего КАПЛАН вышла из партии и самостоятельно совершила покушение»¹⁵.

Член ЦК ПСР в 1917–1919 гг. Н.И. Ракитников на допросе в марте 1922 г. также свидетельствовал: «Что касается покушения на Ленина, то мне лишь много позже стало известно, что это покушение совершено членом партии, но самовольно без санкции какой бы то ни было организации»¹⁶. Нетрудно заметить, что в последних двух показаниях речь идет о совершении индивидуального акта без санкции партийного органа, разноречия лишь в трактовках: Буревой, со слов Донского, говорит о выходе Каплан из партии, а Ракитников – о самовольном поступке члена партии.

Представляется, что Ф.Е. Каплан поняв, что ЦК ПСР не даст в обозримом времени согласия на партийный террористический акт, с одной стороны, стала искать помощи на стороне и, в частности, по свидетельству Семенова на суде, встречалась с Б.В. Савинковым, а с другой стороны – повела переговоры с руководством партии о своей готовности совершить акт индивидуального характера.

О разговоре Каплан с Донским и его ответе ей – мы знаем из нескольких источников, каждый из которых, представляет свою версию произошедшего. Наиболее известным является воспоминания эсерки Б.А. Бабиной, пересказавшей свой диалог с Д.Д. Донским в Бутырской тюрьме в феврале 1922 г.

Как видно из анализа других источников, Донской солгал Бабиной практически по всем пунктам, что устанавливается и свидетельствами самого Донского на процессе, и показаниями Гоца более позднего времени, и многими другими свидетельствами, да и обстоятельствами самого дела. Представляется, что Донской не только многое исказил и о многом умолчал, но и предпочел изобразить из себя хама, способного так говорить с каторжанкой, чем сказать Бабиной правду.

Сам Д.Д.Донской на судебном процессе с.-р. в июле 1922 г. показал, что в Москве он появился «около 20 чисел августа», заменив Е.М. Тимофеева, который и рассказал ему о группе Семенова, ждущей отправки на Волжский фронт. Через два-три дня Семенов при встрече ему сообщил «… что в отряд хочет вступить старая каторжанка Каплан, у которой есть определенные террористические замыслы и желания». На встрече Донского с Семеновым и Каплан на одном из московских бульварах, Каплан, по словам Донского: «… категорически подтвердила в присутствии Семенова ее настроения и ее пожелания». А Донской «сказал, что партия террористической борьбы не ведет и добавил еще, что в таком положении, в каком она находится, желая выступить с террористическим актом, она ставится вне партии, если выступит, что она не может быть в партии, если выступит совершенно определенно(выделено мной. – К.М.)». Разговор был минутный и закончился словами Донского «подумайте хорошенько». По его словам, у него создалось впечатление, что «у нее созрело твердое решение», но он думал, что его «указания на этот счет будут для нее совершенно авторитетными и окажут некоторое влияние». Поскольку эта встреча была «очень незадолго до покушения на Ленина», то когда Донской из газет узнал о покушении, «первая мысль» у него была о Каплан. Обсудив ситуацию с товарищем по бюро, имя которого Донской не называет, они решили выпустить заявление от имени партии с.-р. «о непричастности партии к этому покушению». В этом решении Донской еще более утвердился, когда узнал из газет имя Каплан, «ибо разговор был совершенно ясный и совершенно ясно было сказано, что тем самым она будет стоять вне партии» и ему было ясно, «что она решила этот вопрос для себя так, что она выходит из партии и что она себя членом партии не считает(выделено мной. – К.М.)»17.

Эти слова Донского подтверждаются показаниями Гоца 1937 г., а которых он отмечал, что Фани Каплан он «лично не знал» и в момент покушения на Ленина он был в Пензе, ожидая переправы через Восточный фронт, и «об обстоятельствах самого покушения узнал лишь из беседы с Донским после возвращения в Москву и на самом процессе»: «После разъезда всех членов Ц.К. на восток и на север, Донской остался в Москве для руководства эсеровской работой там и для транспортировки людей на Волжский фронт. В этот период к нему обратилась Фаня Каплан с предложением выступить с терактом против Ленина. Донской лично примыкал к тому течению в Ц.К., которое стояло в те дни на точке зрения признания террора. По его словам, он заявил Каплан, что так как большинство Ц.К. относится отрицательно к терактам, он должен предупредить ее, что от имени партии теракт не может быть совершен, а что теракт, если она намеревается его совершить, должен носить строго индивидуальный характер. Донской рассказал далее, что он предупредил Каплан, что в силу отрицательной позиции Ц.К. к террору, он – Донской – как представитель Ц.К. должен будет опубликовать заявление о непричастности партии к теракту. Каплан заявила ему, что она тем не менее решила выступить с терактом. Донской не скрыл от Каплан, что и он относится сочувственно к террору и оказал ей содействие, но в чем оно конкретно выразилось, припомнить не могу(выделено мной. – К.М.)»18. Единственное разночтение с тем, что говорил на процессе с.-р. сам Донской, заключается в упоминании в этом рассказе об оказании Донским содействия Каплан, о котором Гоц говорил и на процессе – отвечая на вопросы Дашевского о характере покушения, совершенного Каплан, он подчеркнул, что в 1918 году «узнал со слов товарищей москвичей о том, что Семенов ей оказал техническую помощь, <…> передал ей оружие»19.

Донской же на процессе трактовал оказанное Каплан содействие как самовольство Семенова, за которое, узнав о нем уже после покушения и после объявления партией о своей непричастности к этому акту, он сделал ему выговор: «Я его спросил, не имеет ли он отношения к этому делу, потому что я его видел с Каплан в первый и последний раз моей жизни и вообще спросил, что он знает. Он сказал, что он отношение имеет, а именно, что он оказал ей содействие оружием. Я, конечно, спросил: как же вы после заявления, при котором вы присутствовали сами, как же вы это сделали? Он что-то стал объяснять, что он сочувствует, что дача револьвера – это не есть содействие и после этого он стал разъяснять, что вообще он пришел к мысли, воспламененной этим примером, к мысли о необходимости террористической борьбы, точно и определенно террористической борьбы, которую он будет вести своей группой. Я сказал, что это невозможно и то же самое, что я сказал Фани Каплан, я говорю и вам»²⁰.

Помимо утверждений об этом самого Д.Д. Донского на процессе с.-р., факт того, что он дал разрешение Каплан только на индивидуальный акт, которым она поставит себя вне партии, подтверждается и рядом показаний других эсеров. Так, Н.Н. Иванов на предварительном следствии говорил о том, что «в 1921 г. от одного из товарищей, члена партии социалистов-революционеров» он узнал, «Ф. Каплан получила в 1918 г. от Московского Бюро Центрального Комитета партии с-р. разрешение на совершение террористического акта против ЛЕНИНА лишь в виде акта индивидуального, т. е. в случае провала она должна была заявить, что акт совершен не партией, а лично ею, как социал-революционеркой с личной мотивировкой»²¹. В то же время в эсеровской среде продолжали ходить слухи о какой-то причастности Московского бюро ЦК к этому акту, о чем свидетельствуют показания Н.Г. Снежко-Блоцкого на допросе 7 марта 1922 г.: «О причастности Московского Бюро ЦК ПСР к покушению на Ленина я узнал, попав в тюрьму в марте 1919 года. До этого времени я слышал об этом отрывочно, не помню от кого. В партийной среде разговоры о причастности Донского к покушению на Ленина возникли после появления в “Известиях ВЦИК” статьи о каком-то допросе в Туркестане»²².

Для нас в данном контексте ключевым является вопрос о характере акта – был ли он индивидуальным, на который исполнительница (Каплан) шла на свой страх и риск, не имея права объявлять его партийным, а себя членом партии, или он был партийным, совершаемым партийной боевой структурой или отдельными членами партии, получившими на это санкцию ЦК ПСР?

Согласно официальной версии, в зачаточном виде прозвучавшей уже в официальных заявлениях по горячим следам событий, покушение было совершено правыми эсерами, «наймитами англичан и французов»²³. Законченный вид она получила во время подготовки и проведения судебного процесса с.-р. в 1922 г. – покушение было произведено членами Центрального боевого летучего отряда ЦК ПСР под руководством Г.И. Семенова, получившего из рук ЦК ПСР именно такой официальной статус и получившего также санкции ЦК ПСР на подготовку и проведение террористических актов против Зиновьева, Володарского, В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого.

Подводя итог, отметим, что устойчивый миф о Ф.Е.Каплан, как о крайне экзальтированной, юродивой, полусумасшедшей, не контролирующей себя особе, помимо свидетельства А.Н.Иоффе, также резко диссонирует с ее реальным поведением и накануне покушения, и во время ареста, и во время допросов. Характерно, что знавшая ее еще по каторге и затем видевшая ее в 1918 г. Ф.Н. Радзиловская на допросе 1 сентября 1918 г. свидетельствовала: «При всех встречах она производила на меня впечатление вполне уравновешенного человека»²⁴. Не менее характерно, что ни одна из знавших Ф.Е.Каплан каторжанок, ни даже боевиков группы Семенова не называли ее юродивой, ненормальной или истеричкой.

Впрочем, и один из лидеров ПСР А.Р. Гоц на процессе с.-р.1922 г. оспаривал утверждения Г.И.Семенова, якобы слышавшего от него подобное: «Никогда в беседе с Семеновым я не говорил ему о Фанни Каплан как об истеричке. Я никогда Фанни Каплан не знал, лично с ней не встречался и поэтому я не мог ее так квалифицировать. Все же, что я узнал впоследствии, рисует ее в моих глазах, конечно, в других чертах и облик ее для меня представляется не таким, чтобы я мог ее так назвать»²⁵

Вместо экзальтированности мы видим нечто совсем иное – боязнь совершить необдуманный поступок, который будет иметь роковые последствия (боязнь, толкавшая ее на поиск санкции и поддержки), максимальную аккуратность и сдержанность в показаниях, спокойную мужественность перед лицом смерти. Тот реальный образ Ф.Каплан, который вырисовывается при вдумчивом взгляде на все ее поведение, заставляет думать, что мы имеем дело не с полусумасшедшей, не контролирующей себя особой (а посему и совершившей такой «необдуманный поступок», как покушение на Ленина), а, безусловно, опытной революционеркой, старой каторжанкой, хоть и измученной каторгой и подорванным здоровьем, но сохранившей достаточно ясности ума, осторожности и выдержки, чтобы опасаться совершить роковую ошибку и вести себя на допросах спокойно и мужественно (не будем забывать, что под угрозой расстрела это непросто сделать даже здоровому человеку, не отсидевшему много лет на каторге, не терявшего зрения и т. д.).

В целом же представляется, что невозможно представлять Ф.Е. Каплан только жертвой и «козлом отпущения», случайно оказавшимся на месте покушения на Ленина, как делает ряд публицистов и историков. После проведенных исследований можно с очень большой долей уверенности говорить, с одной стороны, что Каплан совершала этот акт в форме индивидуального, а не партийного акта, а с другой стороны, что весьма вероятность, что Каплан все же стреляла в Ленина (более подробно этот сюжет освещен в отдельной статье²⁶. Впрочем, не исключая в принципе возможности того, что стреляла не Каплан, а некто другой (или что был еще один стрелок).