Обязательно нужно было звучать уверенно. Уверенно и твёрдо, чтобы и мысли ослушаться не пришло!
— Не хочу.
— А я не хочу тебя заставлять, – с Юрой твёрдость не сработала. Пришлось прибегнуть к крайней мере. – Но очень хочу узнать. Пожалуйста?
— Да ерунда это всё, – Юра ещё глубже спрятался в одеяло и заговорил почти неслышно.
— Ерунду ты не назвал бы серьёзным делом, – Тору, нахмурившись, сел рядом, – Юр.
— Да что такое?
— Юр.
— Да в храм мне ходить стыдно, вот что, – сердито произнёс Юра и полностью закрылся одеялом.
Тору не знал, как реагировать. Вот и доспрашивался, называется. Врезался в душу, а поддержать не поддержит? И какой он после этого друг?
— В храме, наверное, всем стыдно. Так смотрят некоторые, – предположил он, – зло как-то.
— Тут другое. Мне не перед людьми стыдно. А перед Богом и отцом. Я вообще плохо поступаю: и с учёбой, и с матерью, и с Богом, и с тобой тоже. Вот и стыдно. Ничего такого, бывает.
— Ты мне говорил, что Бог всех принимает, – напомнил Тору, – а ты лучше, чем все. Ты честный. Честность уже многих добродетелей стоит.
— Я уже слишком, наверное. То кремация, то я вообще про Бога не вспоминал, то это всякое… Плохо от этого как-то. – Юра выглянул из одеяла с совершенно подавленным видом. Тору стало привычно видеть его разным: жизнерадостным и разбитым, счастливо улыбающимся и невесело усмехающимся, заинтересованным и безразличным, но всегда искренним.
— Ничего не слишком, – возразил Тору.
— Но это мой выбор. И я ни о чём не жалею. Даже если не примет. Даже если в аду жариться. Ад здесь или там – разница только во времени.
— Я могу ходить в храм с тобой, – предложил Тору.
— Ещё в аду сгореть со мной предложи.
— Я думал, это само собой, – улыбнулся Тору, подтянув одеяло на острые плечи.
Он протянул ему освоившийся на бумаге портрет, теперь, наконец, гармонично вписывающийся в композицию пустоты.
— Впервые рисую людей, – признался Тору.
— Приятно быть первым, – Юра посмотрел на штрихи и осторожно провел по ним подушечкой пальца.
— Здесь меня больше, чем во мне, – сказал он, посмотрев на металлический блеск кожи, – ты талант, Тору.
Тору подавил рвущийся наружу неловкий смех. Теперь работа выглядела по-настоящему завершённой.
Шаг тридцать шестой. Стечение обстоятельств и моё бессилие
Нина Юрьевна уже несколько недель была в очередной командировке, поэтому готовить завтрак приходилось самим. Заставить Юру сделать что-то сложнее бутербродов или подгоревшей яичницы было практически невозможно: он находил сотни мешающих причин и десятки неотложных дел.
Однако в одно особенно тёплое и безветренное утро Тору проснулся от запаха свежей выпечки и кофе. Удивлённый и сонный, он вышел из комнаты и неуверенно заглянул на кухню: Юра, прикусив губу, помешивал горячий напиток. Между бровями пролегло напряжение, взгляд казался рассеянным и отрешённым, а ложка двигалась будто по заранее выученному алгоритму. Тонкая струйка пара поднималась над кружкой и закручивалась в бледно-прозрачную спираль. Тору смотрел на неё, как завороженный.
— Доброе утро?
— Доброе, – Юра вздрогнул от неожиданности – ложка с шумом ударилась о керамическую поверхность, – крадешься так.
— Боялся спугнуть, – отшутился Тору, – праздник какой-то? Апокалипсис?
Он подошёл к духовке и заглянул внутрь через стекло: желтоватый свет обрамлял румяную корочку почти не пригоревшего пирога. Неужели приготовить это было действительно проще, чем обыкновенную глазунью?!