— Это ещё почему? – Юра похлопал по странице учебника, обращая на него внимание Тору. – Это ты, смотри. У бензольного кольца узкие глаза, ты знал?
— Именно поэтому, – обиженно отвернулся Тору. Ему не хватало драматизма, способного раскрасить жизнь. Всё чаще он не мог различить притворство и истину: что-то внутри неизменно откликалось на язвительные шутки друга и желало быть ими поглощенным.
— Почему? – переспросил Юра, шурша страницами и делая кривые пометки. В его почерке Тору видел отражение игр жизни: если случайно соскочить взглядом со строки, текст превратится в неделимую вязкую кашу.
— Потому что ещё на первом курсе я думал, что ты хочешь со мной подружиться. А слышал-то только «Привет, Азия». Думаешь, это забавно? – спросил Тору. Голос его звучал непривычно даже для него самого: чересчур монотонно, но при этом жеманно и сладко. Вспоминать свои по-японски аккуратные конспекты становилось тошно.
— Ты говоришь так, будто я украл твой первый поцелуй, – Юра посмеялся, перечёркивая вылезшую из-под карандаша формулу. Тору удивлённо уставился на его руку – Юра выглядел палачом, и ему ничего не стоило бы зарубить человека с такой же беспощадной жестокостью. – Да чего, я дважды одно написал.
— Сотри, – подсказал Тору. Он чувствовал, как царапины, остающиеся по следу карандаша, оседают на его коже. – А расизм это ничуть не весело.
— Я так ещё час потрачу, – ответил Юра, замирая и оглядываясь по сторонам. – У вас, японцев, так и принято, да? У тебя даже в комнате порядок? Я так не смогу жить, это тяжело. Будто в операционной.
— Я стану хирургом в будущем, – сказал Тору, потирая затёкшую шею. – Я не могу жить в хаосе.
— У тебя хаос внутри, – Юра вдруг посерьёзнел и поднял на Тору совершенно холодный, истинно русский взгляд. – Тут.
Юра резким движением, при этом не причинив и толики боли, толкнул Тору в грудь. Тору не почувствовал дискомфорта, будто на том месте, где Юра только что искал хаос, много лет не было ничего, кроме пустоты. «Я стеклянный, – подумал Тору, вслушиваясь в отзвук глухого удара о рёбра, – сосуд из стекла».
В подтверждение своей почти мужской чести Тору попытался ударить в ответ, но Юра резко вскочил на ноги и отшатнулся от него, как от настоящего чудовища. Он смотрел, не отрываясь, будто действительно искал внутри хотя бы что-то, способное дать ощущение, что звенящая пустота обошла его стороной. Тору казалось, что на него смотрела сама смерть. От взгляда Юры исходило ощущение скорого прощания, и это неосязаемое касание вдруг показалось единственно верным, несущим нежность и разрушение последним зовом помощи, попыткой оставить свои надежды в памяти другого человека, чтобы он пронёс их сквозь годы и не дал им сгинуть в небытии.
Юра одной ногой был в могиле. Тору не нужно было подтверждений: лёд, замерший и обернувшийся вокруг его сердца, говорил правду, не тратясь на слова. В этот раз тревога не разбрасывала по ситуации свои шипастые тени. В глазах напротив не было прежнего напора: Юра боясля, что Тору поймёт, но Тору знал наперёд. Тору видел его страх, читал, как открытую книгу, с лёгкостью проходя даже самые запутанные места. Он знал наперёд, но не мог объяснить возникшее в груди чувство даже самому себе. Будто у него были две любимые вкусные конфеты, и он ходил с ними, ломая голову, какую съесть первой, а потом упал, и обе они разбились об асфальт, превратившись в сладкую крошку. Больше на них не было тех витиеватых ярких узоров – лишь белый порошок в местах мелких сколов.
Глядя на такого Юру, Тору ощущал себя лежащим в зловонной луже. Человек, так долго казавшийся ему неуязвимым весельчаком и не боящимся подлостей жизни гением, сейчас падал в лапы смерти и соскальзыввал с них, как натто с покатости палочек. Тору испытывал нечто похожее на разочарование, но гораздо более глубокое и болезненное, оседающее в душе липким пеплом.
Его душе суждено было вечность скитаться по темноте в полном одиночестве, потому что последний человек, попытавшийся его понять, уходил. Уходил, оглядываясь, будто хотел позвать с собой, увести от того, что приелось и стало тягостным. Но Тору не был уверен, что готов последовать за ним в пустоту. Страх неизвестного был сильнее нежелания волочиться по дням.
Тору казалось, что Россия его обворовала. Будто дворовый хулиган вырвал у него из рук любимое лакомство. Тору считал Юру своим: первым осязаемым другом и последней надеждой удержаться в живых. Как бы он ни был привязан к мысли о смерти, она всё же ощущалась чем-то глубоко аморальным.
Был ли Юра счастлив с ним сейчас? «С тобой тяжело, с тобой невозможно ужиться. Да даже слушать тебя противно; никто не захочет купаться в твоей гордыне. Никто. Никто не склоняется к твоим ногам по первому щелчку. А ты абсолютно не знаешь, как с этим бороться. И не усмехнешься больше им в лицо, ведь усмехаться-то некому», – гудели мысли.
Теперь Тору не приходилось думать, испробовать на вкус жизнь или смерть, потому что и то и другое ему не принадлежало. Сколько бы он ни завидовал Юре и его непосредственности, именно Юра был тем, кто выиграл для себя обе стороны полярностей. Его жизнерадостность била ключом, тогда как тело кружилось на вершине воронки последнего пути – там, где Тору не было места даже после мечтаний о долгожданном конце.
Юра, казалось, действительно проникся им и готов был позвать с собой, но Тору лишь растерянно улыбался протянутой руке и не решался схватиться за похолодевшие пальцы.
«Мысли материальны», — скажет себе Тору и вновь под усмешки и перешёптывания со слезами на глазах продолжит бороться с собой. Только на чьей стороне?
Шаг девятый. Место, где никогда не идёт дождь
События обретали удивительную траекторию: наблюдая за собственной жизнью, он не мог понять, в каком направлении двигались дни. Тору был ужасно пьян. Казалось, он не сделал и пары глотков алкоголя, ограничившись острым вкусом на языке, но кружащаяся перед глазами толпа, требующие чего-то голоса и тянущие танцевать руки затуманивали рассудок и настойчиво увлекали за собой.
Он чувствовал, что делал что-то не так. Что-то определённо шло неправильно, но ноги, спешащие за пропитавшими воздух парами алкоголя, не слушались и подталкивали его к приключениям, о которых на утро он наверняка будет жалеть.
Просторные комнаты сейчас казались неудобными и тесными – пространство сужалось так же быстро, как повышался градус разливающихся по бокалам, столам и полу напитков. Тору старался держаться подальше от шумного веселья: в толпе он не различал знакомые и чужие голоса, которые всё больше напоминали невнятную какофонию. Алкоголь обострял восприятие, но не позволял прочувствовать границы безопасности: Тору боялся лишний раз пошевелиться и привлечь к себе внимание – либо его безжалостно затопчут на импровизированном танцполе, либо произойдёт что-то ещё более бесчеловечное. Поверить в возможность справиться с накалившейся ситуацией Тору не мог. В конце концов, не врали же рассказанные в сети истории?!
Красные шторы покачивались от движений тел – какой умник додумался не снять что-то настолько травмоопасное перед тем, как устраивать вечеринку? Как много нелогичных действий, как много отчаяния собралось в этой комнате. Какая скука! Тору поморщился, когда запах впитавшегося в пространство алкоголя стал смешиваться с душком чужого пота и рвоты. Пальцы начали мелко дрожать, звук стал острее и ярче: голоса перебивали низкосортные песни с неразборчивым текстом. Тору слышались японские слова, перемежающиеся с развязным и тягучим русским матом – дышать становилось всё тяжелее. Он сделал глоток из найденной под столом бутылки – нечто оказалось слаще и резче, чем пиво, но значительно плавнее, чем водка. На горлышке холодели следы чьей-то слюны, на стекле – отпечатки влажных пальцев.
Юра оставил его здесь и попросил подождать пару минут. Пара минут, по ощущениям, длилась не меньше получаса, и сейчас, когда Тору понял, что из стихийно собравшегося зоопарка пора было как можно быстрее уходить, перед ним встала неразрешимая для пьяного ума дилемма.
Нарушить обещание, уйти одному, возможно, оказаться втоптанным в лужу чьей-то рвоты и умереть, захлебнувшись водой из унитаза, или дождаться Юру в окружении едва держащихся на ногах тел, прокисающего алкоголя и уже прокисших закусок, отравиться ими и всё равно умереть? Выходом была только смерть, поэтому Тору, недовольно простонав что-то на японском, остался ждать.
А вдруг Юру тоже затоптали? И лежит он теперь один, собирает на лицо отпечатки пыльных подошв. Вот же друг, пожалуйте. И ведь даже не кинулся искать. Или он просто подцепил девчонку и хорошо проводил время? Воспоминание о прощальном взгляде Юры породило на душе новую волну тревоги. Нужно искать. Нельзя не искать.
Тору поднялся на ноги, покачнулся и тут же врезался в чью-то мягкую грудь. Слишком мягкую для мужчины. Чего стоило бояться больше, чем пьяных женщин? Почти все самые жуткие истории происходили именно с пьяными женщинами!
— А ты чего не танцуешь? – спросила девушка, бесцеремонно хватая его за плечо. – Порадуешь меня танцем?
— Я жду человека, – отмахнулся Тору, дёрнув плечом, – не могу.