«Потребуется нечто большее, чем пара пуль и поединок по борьбе, чтобы покончить со мной», — заверил он меня.
Я провел ладонями по коленям. Взад-вперед, пытаясь подавить гнев. Необходимо что-то сломать.
«Наоми была здесь». Даже когда я это сказал, я не знал почему. Может быть, просто произнесение ее имени вслух сделало все немного более терпимым.
«Конечно, она была здесь. Она думает, что я сексуальный».
«Мне все равно, сколько в тебе дырок от пуль. Я продолжу в том же духе», — сказал я ему.
Вздох Нэша был больше похож на хрип. «Черт возьми, как раз вовремя. Чем быстрее ты все испортишь, тем быстрее я смогу вмешаться и быть хорошим парнем».
«Отвали, придурок».
«Эй, кто это там на больничной койке, придурок? Я чертов герой. Женщины не могут устоять перед героем с дырками от пуль».
Герой, о котором идет речь, вздрогнул, когда пошевелился в постели, его рука потянулась к подносу, а затем снова упала на матрас.
Я встал и налил воды из бутылки в ожидающий меня стакан. «Да, что ж, может быть, тебе стоит побыть здесь, подальше от меня, пару дней. Дай мне шанс все это испортить».
Я отодвинул чашку с соломинкой на край подноса и наблюдал, как он потянулся за ней здоровой рукой. На лбу у него выступили капельки пота, а рука задрожала, когда пальцы сомкнулись на пластике.
Я никогда не видел его таким. Я видел его совсем другим. Страдающим похмельем, выжатым из-за гриппа 1996 года, измученным после того, как излил душу на футбольном матче в выпускном классе. Но я никогда не видел, чтобы он выглядел слабым.
Другая медсестра с извиняющейся улыбкой отодвинула занавеску. «Просто проверяю жидкости», — сказала она.
Нэш показал ей большой палец, и мы погрузились в молчание, пока медсестра ставила капельницы. Мой брат был подключен к полудюжине аппаратов в отделении интенсивной терапии. И я годами почти не разговаривала с ним.
«Как твоя боль?» — спросила медсестра.
«Отлично. Практически прошла».
Его ответ был слишком поспешным. Его рот слишком плотно сжат. Мой брат провел вторую половину той игры на возвращение домой со сломанным запястьем. Потому что он мог бы быть милым братом, добропорядочным братцем. Но ему нравилось проявлять слабость не больше, чем мне.
«Он врет», — проболтался я медсестре.
«Не слушай его», — настаивал Нэш. Но он не смог скрыть гримасу, когда заерзал на матрасе.
«Пуля только что пробила ваш торс насквозь, шеф. Вам не обязательно испытывать боль, чтобы исцелиться», — сказала она.
«Да. Ты знаешь», — возразил он. — Боль — это то, что говорит тебе, что ты жив. Ты заглушаешь это, и откуда ты знаешь, что ты все еще здесь?».
«Она думает, что мы оба идиоты», — сказал я, когда медсестра ушла.
Нэш издал хрип, за которым последовал надрывный кашель, который, казалось, вот-вот разорвет его на части, прежде чем рухнуть обратно на кровать. Я наблюдал, как зеленые всплески на его пульсометре медленно успокаиваются. «Кто?» — спросил он наконец.
«Наоми».
«Почему Наоми должна думать, что я идиот?» — устало спросил он.
«Я рассказал ей, почему все обстоит так, как оно есть».
«На нее не произвели впечатления твои выходки в стиле Робин Гуда или моя мужественная независимость?».
«Ни капельки. Возможно, она высказала несколько замечаний».
«О чем?».
«О том, как она думала, что это из-за женщины. А не денег».