Учение о цвете. Теория познания: читать начало книги онлайн

К первому из этих классов принадлежит Ньютон, ко второму — лучшие из его противников. Он заблуждается, и притом самым решительным образом. Сначала он находит свою теорию удобной, затем с чрезмерной поспешпостью убеждается в ней, прежде чем ему становится ясно, какие вымученные приемы нужны, чтобы провестп на опыте применение его гипотетического apercu. Но оп уже высказался публично, и вот он пускает в ход всю ловкость своего ума, чтобы провести свой тезис, причем совершенный абсурд он отстаивает пред лицом всего света как окончательную истину.

Мы имеем в новой истории наук подобный случай в лице Тихо де Браге. Он тоже впал в ошибку, приняв в своей мировой системе производное за первоначальное, подчиненное за господствующее [14]).

…Уже в письме Ньютона к секретарю Лоидопского Королевского Общества, как п во всех его ответах противникам, можно обнаружить указанный нами в полемической части способ трактования предмета, который унаследовали и его ученики. Это — беспрерывное утверждение и отрицание, безусловное суждение и моментальное ограничение, так что верио и все и ничего. Этот способ, по существу, просто диалектический и достойный софиста, который хочет водить людей за нос, проявляется, на сколько мне известно, со времен схоластики впервые у Нмотопа. Его предшественники, начиная с возрождения наук, были если, нередко, и ограничены, то наивно догматпчиы, если и близоруки, то честно дидактичны; изложение же Ньютона состоит из постоянного переворачивания вещей па голову, из самых безумных перемещений, повторении и ограничений, из превращенных в догматы и дидактику противоречий, которые тщетно пытаешься схватить, но под конец выучиваешь папзуст п воображаешь, что этим действительно что — то приобрел.

И разве мы не замечаем в жизни, в различных случаях, следующего: когда мы страстно хватаемся за певерное арегси — свое или чужое, то мало — по — малу оио может превратиться в id6e fixe (иавязчивую идею), и под конец выродиться в настоящее частичное безумие, сказывающееся в том, что мы не только страстпо держимся за все, что благоприятствует этому воззрению, и без всяких околичностей устраняем все, что мягко ему противоречит, но и решительно противоположное ему толкуем в его пользу.

Переходя от технического к внутреннему и духовному, мы сделаем следующие замечания. Когда при возрождении паук стали искать показаний опыта и стремились повторять их с помощью экспериментов, последними пользовались для совершенно различных целей.

Самой прекрасной целью была и остается — познать явление природы, раскрывающееся нам с различных сторон, во всей его цельности. Гильберт достаточио далеко подвинул на этом пути учение о магните; так же приступали к делу, чтобы изучить упругость воздуха и другие его Физические свойства. Но некоторые естествоиспытатели работали ие в этом духе; они пытались об’яснить явления из самых общих теорий; так для об’ясне- нпя цветов Декарт пользовался шариками своей матери, а Бойль — своими «гранями тел». Другие хотели, в свою очередь, подтвердить явленпами какой — нибудь общий принцип; так Гримальди доказывал бесчисленными экспериментами, что свет есть некая субстанция. Метод же Ньютона был совсем особого, неслыханного рода. Чтобы вызвать наружу глубоко скрытое свойство природы, ои пользуется всего только тремя экспериментами, в которых раскрываются отнюдь пе первичные, по в высшей степени производные явления. Выдвигать вперед только эти три лежащие в основе пнсьма к Обществу эксперимента — со спектром через простую призму, с двумя призмами (experimentum crucis) и с чечевицей — и отвергать все остальное: в этом состоят все его маневры против первых противников…

Личность Ньютона

Время, когда родился Ньютон, относится к самым характерным в английской и даже во всемирной истории. Ему было четыре года [15]), когда был обезглавлен Карл I, и его застало в живых восшествие на престол Георга I. Грандиозные конфликты потрясали государство и церковь и сталкивали их друг с другом самыми разнообразными и изменчивыми способами. Был казнен король; враждующие иародные и военные партии устремлялись друг на друга, в быстрой смене следовали друг за другом правительства, министерства, парламенты; восстановленная, блестяще проявлявшая себя королевская власть была вповь потрясепа: король изгоняется, престол достается ипоземцу, и снова пе наследуется, а уступается чужаку.

Как должпо возбу 5 кдать, толкать каждого такое время! И какой это должен быть особенный человек, которому и рождение, и способности открывают так много путей, и который все отклоняет и спокойно следует своему прирожденному призванию исследователя!

Ньютон был здоровый человек с счастливой организацией и ровным темпераментом, без страстей, без желаний. У пего был конструктивный ум, притом в самом абстрактном смысле; поэтому высшая математика и была для пего настоящим органом, с помощью которого он стремился построить свой впутреннпй мир п осилить внешний. Мы не дерзаем давать оценку этой его главной заслуги, и охотпо признаемся, что его истинный талапт лежит вне пашего кругозора; по если мы признаем, что созданное его предшественниками он легко охватил и сделал изумительные дальнейшие шаги, что средние умы его времени уважали и почитали его, а лучшие признавали его своим братом, то и без дальнейших доказательств он должен быть признан человеком исключительным.

Зато с практической, опытной сторопы он уже к нам ближе. Здесь оп вступает в мир, который мы знаем, в котором мы можем оценить его методы и успехи, не опуская при этом нз виду следующую пеоспоримую истину: как чисто и иадежно ни может быть обработана математика сама в себе, — па почве опыта она на каждом шагу спотыкается и, подобпо всякому иному разработанному принципу, может повести к заблуждению, и даже довести его до чудовищных размеров…

Как доходит Ньютон до своего учения, как опрометчиво действует он при первом его испытании, это мы обстоятельно показали выше. Затем он последовательно строит свою теорию, он пытается даже придать своему способу об’ясисния характер Факта; оп удаляет все, что ему вредит, а то, чего нельзя отрицать, оп просто игнорирует. Собственно, оп вовсе не защищается, а только повторяет своим противникам: «подойдите к предмету, как я это сделал; — следуйте моему пути; устройте все, как я устроил; смотрите по моему, заключайте по моему, п вы найдете то, что я нашел: все остальное от лукавого. К чему сотни экспериментов, если два или три наплучшнм образом обосновывают мою теорию?»

Этому способу трактования, этому пепреклонному характеру учение его собственно и обязано всей своей удачей. Раз уж произнесено слово характер, позвольте уделить здесь место нескольким напрашивающимся замечаниям.

Каждое существо, ощущающее себя как пекоторое единство, стремится нераздельно и неизменно сохраняться в своем состоянии. Это — вечный, необходимый дар природы, и можпо поэтому сказать, что каждое единичное существо обладает характером, вплоть до червяка, который извивается, когда па него наступают. В этом смысле мы можем приписать характер и слабому человеку, и даже трусу: он ведь отрекается от того, что для других людей представляет паивысшую цепность, но что чуждо его природе, — от чести, от славы, — только для того, чтобы сохранить свою личность. Однако, обыкновенно словом характер пользуются в более высоком смысле: в тех случаях, когда личность, обладающая значительными качествами, упорно стоит на своем, и ничто не в силах свернуть ее с пути.

Сильным характером называют такой, который мощно противостоит всем впепшим преградам и стремится проявить свою самобытность, хотя бы с опасностью потерять свою личность. Великим называют характер, когда его сила связапа с великими, необозримыми, бесконечными качествами и способностями и когда, благодаря ему, появляются на свет совершенно оригинальные, неожиданные замыслы, планы и дела.

Хотя каждый прекрасно понимает, что величие составляет здесь, как и везде, имеппо сверхмерное, одпако было бы заблуждением думать, что речь идет здесь о нравственном моменте. Главный Фундамент нравственного есть добрая воля, которая — по своей природе — может быть направлена только на правое; главный Фундамент характера есть решительное хотение, безотносительно к правому и неправому, к добру и злу, к истине или заблуждению; Это — то, что так высоко ценит в своих членах каждая партия. Воля принадлежит свободе, она направлепа на внутреннего человека, на цель; хотение принадлежит природе и направлено на внешпии мир, па действие; а так как земное хотение может быть всегда лишь ограниченным, то можно почти заранее предположить, что на практике согласное с высшим правом никогда не может стать, — разве только случайно, — предметом хотения.

Заметим при этом, что найдеио еще далеко недостаточно прилагательных для выражения различных характеров. Для опыта мы воспользуемся символически различиями, которые употребляются в Физическом учении о плотности тел; мы скажем, что бывают характеры крепкие, твердые, плотные, упругие, гибкие, мягкие, тягучие, упорные, вязкие, жидкие, и кто зпает, какие гам еще. Характер Ньютона мы причислили бы к упорным (starr), как и его теория цветов является окостенелым арегси.

В данный момент нас касается только отношение характера к истине и заблуждению. Характер остается одинаковым, отдастся ли оп во власть первой или второго; и потому мы нисколько не умаляем того высокого уважения, которое мы питаем к Ньютону, утверждая: как человек, как наблюдатель он впал в заблуждение; как человек характера, как глава секты оп именпо тем и проявил сильнее всего свое упорство, что это заблуждение, вопреки всем внешним и внутренним предостережениям, он твердо отстаивал до своего конца, — мало того, все больше разрабатывал и пытался распространить, укрепить его и вооружить против всех нападений…

Однако, этим разрешена еще не вся загадка; за этим кроется исчто еще более таипствсинос. Дело в том, что в человеке может появиться высшее сознаипе, так что оп приобретает возможность до известной степени обозреть необходимую, присущую ему природу, в которой оп пичего не может измепить со всей своей свободой. Достигнуть здесь полной ясности почти невозможно; бранить себя в отдельные моменты, правда, удается, но никому пе дапо — все время порицать себя. Если не хвататься за обычное средство сваливать своп недостатки иа обстоятельства, иа других людей, то, в конце концов, из конфликта разумно сулящего сознания с натурой, которая хотя и модифицируема, но неизменна, возникает особого рода ирония по отношению к самому себе, так что к своим ошибкам и заблуждениям мы относимся с шуткой, как к певоспитапным детям, которые без своих шалостей, быть может, пе были бы нам так дороги.

Эта ирония, это сознание, снисходящее к собственным недостаткам, играющее своими заблуждениями и предоставляющее им гем больше простора, что, в конце концов, оно надеется спра- шггься с ними, может проявляться у разных субъектов в различной степени, и мы охотно взялись бы, пе будь это слишком риско- шнным, установить такую галлерею характеров на основании «иных и отошедших образцов. Если бы затем дело вполне выяснилось па примерах, никто пе обратился бы к нам с упреком, найдя в этом ряду и Ньютона, у которого, несомненно, было смутное чувство своей неправоты.

Как ипаче было бы возможно для одного из первых математиков пользоваться такой пародией на метод (Unmethode), что \же в лекциях по оптике, желая установить различную преломляемость, он приводит лишь в самом конце опыт с парал- лельпымн средами (Mitteln), относящийся к самому началу; как мог человек, для которого важио было бы в полном об’еме познакомить своих учеников с явлениями, чтобы построить на пих приемлемую теорию, — как мог такой человек трактовать субъектив- ные явления — лишь в коице, н отнюдь не в известном параллелизме с об’ективпыми; как мог он об’явпть пх неудобными, тогда как онн без сомнения самые удобные — если только не желать уклониться от прпроды и обеспечить от пее свое предвзятое мнение? Природа не высказывает ппчего, что было бы ей самой пеудобпо; тем хуже, если она становится неудобпой какому — нибудь теоретику.

После всего сказанного, так как этические проблемы могут решаться весьма различными способами, — мы приведем еще такую догадку: быть может, Ньютону потому именно так нравилась его теория, что прп каждом эмпирическом шаге опа пред’являла к нему новые трудности. Так, один математик говорит: c’cst la coutume des geometres de s’dlever de difficu^s en difflcult£s, et тёше de s’en former sans cesse de nouvelles, pour avoir le plaisir de les surmonter [16])…

…Всякое заблуждение, непосредственно вытекающее из человека и из окружающих его условий — простительно, часто даже почтенно; но не все последователи этого заблуждения заслуживают такого снисходительного отпошеиня. Повторенная чужими устами истина уже теряет свою прелесть; повторенное чужими устами заблуждение кажется пошлым и смешным. Отделаться от собственного заблуждения трудно, часто невозможно даже при большом уме н больших талантах; но кто воспринимает чужое заблуждение и упрямо держится за него, тот обнаруживает весьма невеликие способности. Упорство оригинально заблуждающегося может рассердить нас; упрямство человека, копирующего заблуж — деппе, вызывает досаду и раздражение. И если в споре против ньютонова учения мы иногда выходили из границ сдержанности, то всю випу мы возлагаем па школу, у которой некомпетентность и самомнение, лень н самодовольство, злоба и жажда преследования стоят в полном соответствии и равповесии друг е другом.

ПРИЗНАНИЕ АВТОРА

…Между тем как мои современники уже при первом появлении моих поэтических опытов выказали достаточно доброжелательности и, даже паходя кое — какие недостатки, благосклонно признали поэтический талант, — сам я стоял в своеобразном, удивительном отношении к поэзии: отношение это было чисто практическим; пленивший меня предмет, возбудивший меня образец, предшественника, привлекшего к себе, я до тех пор нынапшвал и лелеял в своем впутреппем чувстве;, пока из этого не возникала вещь, которую можио было рассматривать как мою гобствепную, и которую я, годами разрабатывая ее втихомолку, наконец внезапно, как бы экспромтом и отчасти инстинктивно, закреплял на бумаге. Отсюда можно, пожалуй, вывести живость н действенность моих произведений.

Ни с ка*ьедр, ин из книг я не узнал ничего пригодного пи относительно концепции достойного предмета, ни по вопросу о композиции и разработке отдельных частей, а равно и по всем вопросам, касающимся техники ритмического и прозаического (тиля; если же п научился избегать пекоторых ложных приемов, то, не умея находить правильных, спова попадал па ложные дороги: вот почему я стал искать за пределами поэзии места, с которого для меня было бы возможно вещи, смущавшие меня вблизи, обозреть и оцепить с известного расстояния п произвести некоторое сравпепие их.

Для достижения этой цели я пе мог иайти ничего лучшего как обратиться к пластическому искусству. У меня был пе одни повод к этому: я так часто слышал о родстве искусств, их наминали даже обрабатывать в известной связи. Раньше, бывало, и часы одиночества, мое впнмапие привлекала к себе природа как ландшафт; и так как я с детства шатался по мастерским живописцев, то теперь я пытался по мере сил превращать в картину то, что представало предо мною в действительности; и не обладая собственно способностями к живописи, я чувствовал гораздо большее влечение к пей, чем к тому, что легко и свободно давалось мие от природы. Это ведь несомисипый Факт, что ложные тенденции часто воспламеняют человека большей страстью, чем истинные, и он с гораздо ббльшим рвепием добивается того, в чем он должен потерпеть неудачу, чем того, что могло бы удаться ему.

Чем меньше было у меня, таким образом, природных способностей к пластическому искусству, тем больше искал я в нем законов и правил; да, я обращал гораздо больше внимания на технику живописи, чем на технику поэзии: так и вообще мы пытаемся заполнить рассудком и пониманием те пробелы, которые оставила в нас природа.

И вот, чем больше росло мое понимание путем созерцания художественных произведений, поскольку они попадались мие на глаза в северной Германии, путем бесед с знатоками и путешественниками, путем чтения сочинений, которые обещали приблизить к духовному взору в течение долгого времени педантически зарытую древность, — тем больше я чувствовал беспочвен‑I ность моих знании, тем больше убеждался в том, что только от путешествия в Италию можно ждать какого — нибудь удовле-] творения.

Когда, наконец, после миогих колебании я перевалил через] Альпы, я очень скоро почувствовал, под наплывом столь многих новых предметов, что приехал пе для простого обогащения знании и заполнения пробелов, по что должен начинать с основ, выкинуть все прежние догадки и отыскивать иетшшое в его простейших элементах. К счастью, я мог держаться песколькнх заимствованных у поэзии п укрепленных внутренним чувством и долгпм употреблением принципов; благодаря этому, мне было хотя и трудно, но возможно — путем непрерывного созерцания природы и искусства, путем живой, действенной беседы с более или менее проницательными специалистами, путем постоянного общения с более или менее значительными художниками, как практиками, так п теоретиками, — мало — по — малу хотя бы под — разделить искусство, пе раздробляя его, и подметить его различные, органически внедряющиеся друг в друга элементы.

[14] В системе Тихо Браге Солнце, как и Луна, движется вокруг Земли, но само является центром движения для прочих планет. Это попытка компромисса между старым геоцентризмом и точкой зрения Коперппка. (Прим. А. Б.).

[15] На дело 6 лет.

[16] «Обычай геометров — восходить от трудностей к трудностям, и даже неустанно создавать себе новые трудности, чтобы иметь удовольствие преодолевать их».