Учение о цвете. Теория познания: читать начало книги онлайн

840. Черный цвет должен был иапомипать венецианскому дворянину о республиканском равенстве.

841. Насколько пасмурное северное небо мало — по — малу изгнало краски, это, может быть, тоже возможно было бы исследовать.

842. Употребление цельных цветов, конечно, очень ограничено, зато загрязненные, умерщвленные, так называемые модные цвета обнаруживают бесконечное число отклоняющихся степеней п оттенков, из которых большинство не лишено приятности.

843. Нужно еще заметить, что при цельных красках женщины подвергаются опасности сделать не вполне живой цвет лица еще более тусклым, как и вообще опп вынуждены, желая состязаться с блестящей обстановкой, придавать цвету своего лица яркость посредством румян.

844. Здесь оставалось бы еще произвести приличную работу, именно оценку Форменного платья, ливрей, кокард и других значков, согласно установленным основоположениям. В общем можно сказать, что такие одежды или значки не должны обладать гармоническими цветами. Форменное платье должно бы обладать характером и достоинством; ливреи могут носить пошловатый и бьющий на Эффект характер. В примерах хорошего и дурного рода недостатка не будет, так как цветовой круг узок, и его уже достаточно часто пробовали применять.

Из «Матерьялов для истории учения о цветах».

Замечания относительно учения о цветах и метода древних

Мнение человека по данному вопросу можно правильно понять- лишь тогда, когда знаешь вообще его образ мыслей. Это относится н к тому случаю, когда мы хотим проникнуть в сущность идей о научных предметах, будут ли то идеи отдельных людей, или целых школ и эпох. Вот почему история наук тесно связана с историей философии, но точно так же и с историей жизни в характера как индивидов, так и народов.

Греки, перешедшие к своим размышлениям о природе от поэзии, сохранили еще при этом поэтические свойства. Они практично и с живым чувством смотрели па вещи и ощущали потребность так же живо выражать действительность. Когда же они пытаются затем избавиться от нее с помощью рефлексии, они попадают, как и всякий человек, в затрудительное положение, желая обработать явления для рассудка. Чувственное об’ясняется чувствепным, то же самое — тем же самым. Они заключены в своего рода круге, в котором и гоняют необ’яспи- мое все время перед собою.

Отпошение сходства — первое вспомогательное средство, за которое они хватаются. Оно удобно и полезно, так как таким путем возникают символы, и наблюдатель находит нейтральное место вне предмета; по оно в то же время и вредно, так как вещи, которые хочешь схватить, сейчас же ускользают, и все разделенное снова сливается вместе.

Эти усилия скоро показали необходимость выразить, чтб происходит в субъекте, какое состояние возбуждается в созерцающем н наблюдающем человеке. Вслед за этим возникло влечение мысленно связывать впешнес с внутренним, что делалось подчас таким способом, который должен казаться нам странным, темным и пепонятным. Но справедливость не позволяет ставить пм это в укор, так как приходится признаться, что и с нами, нх поздпими потомками, бывает часто пе лучше.

Из того, что дошло до пас от инФагорейцев, мало чему можно научиться. Если цвет и поверхность они обозначают одним словом, то это указывает па хорошее в чувственном отпошепии, но вульгарное восприятие, закрывающее для нас более глубокое понимание способности краски проникать вглубь. Если они не называют синего, это снова напоминает нам, что синий цвет так близок к темному, теневому, что долгое время можпо было причислить его к последнему.

Мысли и мнения Демокрита вытекают из потребностей повышенной, обостренной чувственности, и склопяются к поверхностному. Признается ненадежность показаний чувств; это выпу- ждает искать способа поверки, по такового не находится. Ибо нместо того, чтобы, при родстве всех чувств, обратиться к одному идеальному чувству, в котором все они об’единяются, — вместо этого виденное превращается в осязаемое, самое острое чувство должно раствориться в самом тупом, стать благодаря последнему понятным. Отсюда вместо уверешюстн получается недостоверность. Цвета не существует, так как его нельзя осязать, или он существует лишь постольку, поскольку его можно было бы осязать. Поэтому и символы заимствуются у осязания. Как поверхности бывают гладкие, шероховатые, угольные и заостренные, так и цвета возникают из этих различных состояний. Но каким образом согласовать с этим утверждение, что цвет есть нечто совершенно условное, этого мы не беремся разрешить: ведь если известное свойство поверхности сопровождается известным цветом, то здесь не может не быть какого- либо определенного отношения.

Рассматривая Эпикура и Лукреция, мы вспоминаем то общее положение, согласно которому оригинальные учителя всегда еще чувствуют всю неразрешимость задачи и пытаются приблизиться к ней наивным, простейшим и ближайшим, какой представляется, способом. Последователи становятся уже дидактичными, а в дальнейшем догматизм доходит до нетерпимости.

В таком отношении и стоят друг к другу Демокрит, Эпикур и Лукреций. У последнего мы находим образ мыслей первых, но уже застывший в качестве исповедания веры и проповедуемый со страстпой партийностью.

Та недостоверность, которую мы отметили уже выше в этом учении, в связи с такой страстностью проповеди, дает нам возможность перейти к учению пирропнков. Для них все было недостоверно, как и для всякого, кто главное свое внимание направляет на случайные отношепия земных вещей друг к другу; н уж меньше всего приходится вменять им в випу то, что колеблющийся, мимолетный, едва уловимый цвет они считают ненадежным, ничтожным метеором; но и в этом пункте можпо научиться у пих только одному: чего нужно взбегать.

Зато к Эмпедоклу мы подходим с довернем. Оп признает нечто впешпее, материю; нечто внутреннее, организацию. Он принимает различные действия первой, многообразную сложность второй. Его П 6р 01 не могут смутить пас. Правда, они вытекают из вульгарно — чувственного способа представления. Принимается определенное движение чего — то жидкого; значит, оно должно быть замкнуто: вот вам и готовый канал. И все- таки можно заметить, что этот мыслитель древности отнюдь ие понимал этого представлеппя так грубо и материально, как иные из новых; что в нем он нашел только удобный, попятный символ. Ибо тот способ, каким внешнее и внутреннее существует одно для другого, совпадает одно с другим, показывает сразу более высокое воззрение, которое представляется еще более духовным благодаря тому общему принципу, что подобное познается только подобным.

Что Зенон, стоик, во всякой области займет прочную позицию, этого нужно ожидать. Его выражение, что цвета — первые схематизмы материи, — очень нам улыбается. Если эти слова в античном смысле и пе содержат в себе того, что мы могли бы вложить в них, все — же они и так достаточно значительны. Материя вступает в явление; она образуется, оформляется. Форма указывает на закон, и вот в цвете, в его сохранении и изменении, раскрывается для глаза закон природы, нелегко различимый другими чувствами.

В еще более симпатичной Форме встречаем мы этот образ мышления, очищенный и возвышенный, у Платона. Он классифицирует то, что ощущается. Цвет у него — четвертый ощутимый элемент. Здесь мы находим поры и внутреннее, соответствующее внешнему, как у Эмпедокла, только в более духовной и могучей ФОрме; особенно же надо отметить то, что оп знает основпой пункт учения о цветах н о светотени: он говорит, что белый цвет разрешает зрение, черный же стягивает его.

Какими бы выражениями, на любом языке, мы ни заменяли греческие слова ouyxp i ueu и Siaxp t vtiv: стягивать, расширять, собирать, распускать, fesseln и losen, ^trecir и <1 ёуё 1 оррег, — мы не найдем столь духовно — телесиого выражения для той поляризации, в которой раскрывается жизнь и ощущение. Да и вообще греческие слова — художественные выражения, встречающиеся в различных случаях, благодаря чему их значительность все более возрастает.

В этом случае, как и в остальных, нас восхищает в Платоне тот священный трепет, с которым он подходит к природе, та осторожность, с которой он как бы только пащупываст вокруг нее и, при более близком знакомстве, сейчас же снова отступает, то изумление, которое, как он сам говорит, так пристало ФИЛОСОФУ.

Дальнейшее содержание этого короткого, извлеченного из Тимея места мы приведем ниже, так как под именем Аристотеля мы можем собрать все, что было известно древним по Этому предмету.

Древние верили в покоящийся свет в глазу; как люди с ясным взглядом и энергичные, они чувствовали самодеятельность этого органа и его реагирование па все внешнее, видимое; только они выражали это чувство слишком грубыми сравнениями, словно чувство хватания предметов глазом. Воздействие глаза не только на глаз, по и на другие предметы казалось им до такой степени чудесным, что они видели в нем какое — то колдовство и волшебство.

Собирание и разрешение зрения посредством света и темноты, длительность впечатления были им знакомы. Мы находим у пих следы указаний на цветной отзвук (Abklingen) и на своего рода противоположность. Аристотель знал вообще пену и достоинство противоположностей для исследования. Но как единство само разлагается на двойственность, это было древним неизвестно. Магнит, янтарь они знали только как притяжение; полярность им еще не выяснилась. Да разве вплоть до повейших времен не направляли всего внимания только на притяжение, а сопряженное с ним отталкивание пе рассматривали лишь как последствие первой, творческой силы?

В учении о цветах древние противопоставляли друг другу свет и тьму, белое и черное. Они замечали также, что между последними и возникают цвета; но способ этого возникновения они выражали недостаточно тонко, хотя Аристотель и говорит совершенно ясно, что здесь ие может быть речи о смеси в обычном смысле*.

Аристотель придает большую ценность изучению прозрачного как среды, и знает, как и Платон, влияние мутной среды на возникновение синего цвета. Но во всех своих шагах ои сбивается с толку черным и белым цветом, которые он трактует то материально, то символически или, вернее, рационалистически.

Древние знали желтый цвет, возникающий из смягченного света; синий цвет — при содействии мрака; красный — путем сгущения, затемнения; хотя колебание между атомистическим и динамическим способом представления и здесь часто вызывает неясность и путаницу.

Они очень близко подошли к подразделению, которое п мы сочли самым удобным. Некоторые цвета они приписывали одному свету, другие — свету и средам, третьи они рассматривали как присущие телам, и в последних знали как поверхность краски, гак и се проникание вглубь, высказывая правильные взгляды также относительно превращения химических красок. По крайней мере, они хорошо подмечали различные случаи и обращали нужное внимание на органическую перегонку.

Таким образом, можно сказать, что они знали здесь вер самое существенное; но им не удавалось очистить и сопоставить Эти показания опыта. И как у кладокопателя, который властными Формулами поднял наполненный золотом и драгоценными камнями блестящий котел уже до краев ямы, но упустил какую — то мелочь в заклинании, — столь близкое счастье с шумом и треском и при дьявольском хохоте вновь погружается вниз, чтобы снова оставаться под спудом до позднейших времеп, — так и эти незаконченные усилия были вновь утеряны на целые века; в чем мы должны, однако, утешиться, так как от иной, даже и законченной работы едва остаются следы.

Бросив взгляд иа те общие теории, которыми они связывают воспринятое, мы находим представление, что элементы сопровождаются цветами. Разделение первоначальных сил природы на четыре элемента понятно и удобно детскому уму, хотя оно и имеет только поверхностное значение; но непосредственная связь элементов с цветами — это мысль, которую мы не можем порицать, ибо мы тоже признаем в цветах элементарное, повсюду разлитое явление.