Деревня страха: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Письмо от Редклифа носило настолько оскорбительный характер, что при чтении его краска приливала к щекам Тренча. Его потрясла не столько грубость, сколько наглость и высокомерие. Этот юноша имел нахальство оскорбить служителя церкви и даже намекнуть на то, что духовенство переживает свои последние дни. Особенно возмущали заключительные строки письма.

«В современном мире каждый человек должен стремиться к личной свободе, а не к всеобъемлющему набору предубеждений и ограничений, выдаваемому за демократию. По моему убеждению, Вы представляете силы тьмы.

Вам хотелось бы удушить просвещение с помощью своих традиционных орудий страха и невежества. Я посоветовал бы Вам спуститься на землю с высоты своего фанатизма и взглянуть на ту часть человечества, которая свободна от подобных оков. Я считаю за счастье жить в такое время, когда всем становится ясно, что Вы и подобные Вам являются паразитами на теле общества. Из вышеизложенного Вы можете сделать вывод, что я не имею намерения вносить изменения в мою программу».

Это язвительное послание, очевидно, сочинялось в великом веселье, и Тренч начал сравнивать свое положение с положением первых мучеников — отвергнутых и гонимых.

Но, подумав об этом спокойно, он понял, что никакой он не мученик. Церковь давно восторжествовала. Две тысячи лет христианского влияния создали образ жизни, воплощавший в себе лучшие человеческие добродетели — сдержанность, человеколюбие, уважение к земле и послушание Богу. Остин Тренч является хранителем этих традиций. А что надлежит делать хранителю перед лицом надвигавшейся опасности? Ясно что — не отступать и не сдаваться.

Церковь и ее служители не впервой подвергались гонениям и издевательствам. Тренч заставил себя вспомнить, что именно благодаря упорству и целеустремленности христианство одержало победу; несмотря на ужасные поражения служитель церкви никогда не сдавался. Он всегда настаивал на твердой приверженности Богом установленным принципам и всегда исполнял свое дело с неизменной честностью. Но теперь болезнь, поразившая общество, требовала чего-то большего, чем простое упорство. Борьба против создания общественного центра, против продления времени продажи спиртных напитков, против грубости и падения общественных нравов — твердая позиция Тренча по всем этим вопросам ни к чему не привела. Его просто не принимали во внимание, им пренебрегали. Церковь, если только он не ошибается, утрачивает свою силу. И поэтому возникает вопрос — что же делать?

Когда его терзали сомнения и требовалось сделать выбор, Тренч всегда поступал одинаково: он обращался к Богу. И он твердо верил, что всегда получал ответ. Он не слышал раскатистого, громового голоса и не видел предзнаменований на небесах — нет. Ответ как бы исходил изнутри его. Как представитель Бога на земле, он заключал в себе сущность Бога, и, когда к нему обращались за помощью, эта сущность напрямую закладывала ответ в его сознание.

В ту среду, после полудня, в доме стояла мертвая тишина. Остин Тренч всегда жил один, и в доме царил образцовый порядок — следствие его пристрастия к аккуратности и чистоте, а также того факта, что кроме него беспорядок устраивать было некому. Он прошел в гостиную и уселся в большое, с широкими подлокотниками кресло, которое ему подарили прихожане по случаю десятой годовщины его пребывания во главе Уэлсфордского прихода. С этого места, где он сидел, ему был виден висевший над камином портрет его отца. Его отец тоже был священником, причем хорошим священником — бесстрашный слуга церкви, он привил своему единственному сыну чувство долга, которое ныне доставляло ему столько тревог. Между отцом и сыном существовало большое сходство, причем не только внешнее. Оба они считали, что законы Божий являлись высшими законами, основой для выработки всех других законов, и что все люди должны им безоговорочно подчиняться. Всматриваясь сейчас в портрет и чувствуя, как властный отцовский взгляд проникает в его сознание, Тренч подумал еще об одной черте характера, которая роднила его с покойным отцом. Он подумал о непорочности — своей и отца. Для отца непорочность служила подлинным источником трезвости суждений и твердости веры. Мать Тренча относилась к той категории женщин, которые ни при каких обстоятельствах не приемлют нравственной распущенности и потакания своим слабостям, и она поддерживала утверждение своего мужа о том, что плоть развратить столь же легко, как убить комара. Когда Тренч достиг зрелости, мать рассказала ему, что отец и она никогда не дозволяли себе так называемых плотских утех, за исключением того раза, когда они поставили себе целью произвести на свет своего наследника. Они боготворили друг друга, как того требовал брачный союз, но средством такого боготворения им служили непорочность и воздержание. Слова матери упали на благодатную почву, и за свои пятьдесят пять лет Тренч ни разу не коснулся женщины. За исключением нескольких беспокойных лет отрочества, он никогда не испытывал ни малейшего влечения. С трудом отведя взгляд от портрета отца, Тренч ощутил новый прилив нравственной силы и целеустремленности, доставшихся ему в наследство от родителей.

Тренч принес с собой папку, в которой лежали листки с выписками, сделанными им совсем недавно из книги, полученной по заказу из одного Лондонского книжного магазина, а также выписки, которые он делал раньше: из старинной рукописи, обнаруженной им в здании церкви, и книги, содержащей нравственные заповеди пяти теологов семнадцатого века. Эти выписки казались Тренчу очень ценными, и, переворачивая и разглаживая листки, он начал говорить, пытаясь найти ответы на столь сильно волновавшие его вопросы.

— Господи, в смутное время обращаюсь к Тебе с мольбой осветить мой путь и указать мне, как лучше всего употребить Твое влияние. Вот уже длительное время меня все более и более одолевает беспокойство, и, обратившись к своей душе и проникнув в суть высказываний обеспокоенных прихожан, я выяснил подлинную причину происходящего со мной. — Объясняя свое затруднительное положение, Тренч говорил тихо, с достоинством, которое выработалось в нем еще в юношеские годы, сдержанно жестикулируя. — Вот уже около года я являюсь свидетелем неуклонного падения нравов, которое приобретает всеобъемлющие масштабы. Я, как мог, пытался воспрепятствовать этому, но мои попытки оказались тщетными. Болезнь распространяется, моя паства заражена ею, и мой внутренний голос говорит мне, что я сделал гораздо меньше того, что мне предписывает мой долг. Как врач, ставящий диагноз, я попытался проанализировать болезнь, поразившую человечество, понять, где ее корни, а где ветви. Возможно, работа по сбору фактического материала, которая нашла свое отражение в моих записях, самая важная из всех когда-либо предпринятых мною. Яподготовил анализ современного зла и, перечитывая мои записи снова и снова, установил, что человечество стоит на пороге самоуничтожения.

Ощутив волнение от мыслей, сопровождавших эти слова, Тренч замолк и на мгновение прикрыл глаза. В такие минуты, как эта, он знал, что его слова доходят до Бога. Руки у него дрожали, и сила Бога-духа внутри него была столь велика, что едва умещалась в его теле. Он сделал глубокий вздох, чтобы успокоиться, и продолжал:

— В здании приходской церкви я обнаружил — как будто само провидение послало мне его — старинный документ, пророческую проповедь, написанную от руки каким-то давно отошедшим в иной мир священником. И в нем я нашел слова, которые, как я вправе считать, соответствуют истине. — Тренч опустил глаза на свои записи и прочитал: «Однажды длинноволосые люди с дикими глазами, одурманенные алкоголем и погрязшие в беспутстве, нанесут удар в самое сердце христианской нравственности и вырвут его из тела общества». Разве это не поразительно, Господи? Уже сейчас длинноволосые, пьяные юнцы поганят атмосферу нашей деревни, богохульствуют и своим безнравственным поведением наносят оскорбление христианской общине и тому облику, которым Ты их наделил. И опять в этом же пророчестве я читаю: «Остерегайтесь лживости развращенного братства, черного смеха и зараженного проказой вина безрассудного подражания». В нашей деревне существует подобное братство, два источника одного и того же проклятия — один, выставляемый как респектабельное место общения для узкого круга единомышленников, и другой — общедоступный и источающий отраву, телесную и духовную».

Тренч встал с кресла и подошел к окну. В его душе священника горел неугасаемый огонь Ветхого Завета. Он всегда считал, что лучше безжалостно вырезать раковую опухоль, чем, действуя мягко, наблюдая за тем, как она разрастается, тешить себя бесплодной надеждой на перемену к лучшему. У него возникло ощущение, что Огонь в его душе разгорелся сильнее и теперь несет в себе еще более мощный заряд непорочной, несокрушимой правоты. Значило ли это, что Бог заговорил с ним и начал давать ему советы? Тренч взглянул на лежавшую перед ним деревню, на маленькие домики, на ухоженные улочки и видневшиеся сквозь деревья побеленные фасады лавочек. От ощущения непорочности, традиционной размеренности быта у него вдруг сперло в груди. Никому, никакому злу, сотворенному руками человеческими, не позволит он уничтожить и разрушить все это. При обычных обстоятельствах следовало действовать мягко, как Христос — в этом Тренч не сомневался, — но при иных, чрезвычайных, обстоятельствах мягкость в деле спасения рода человеческого была неуместна. Эта мысль захватила Тренча, и он снова уселся в кресло, весь дрожа от озарившего его своего рода откровения. И чем понятнее он изложит свое дело, тем яснее будет ответ Господа.

— В последнее время, — продолжил он, с трудом несколько раз сглотнув, чтобы голос не выдавал его волнения, — много говорят и пишут, рассуждают и спорят о работе одного выдающегося человека науки. Я прочитал его работу, и она повергла меня в печаль. К нему, хоть и запоздало, но пришло чувство раскаяния, и он искренен в нем, ничего не могу сказать. В Америке он в течение нескольких лет работал в области создания средств разрушения. В мире ныне почитаются люди, связанные по роду своей деятельности с убийством. И если бы это было все, если бы люди, занятые такого рода деятельностью были просто поджигателями войны, тогда бы мое беспокойство не выходило за рамки опасений, существовавших на всем протяжении человеческой истории. Устроители войн и орудия войны всегда несли семена своего собственного уничтожения. Но человек превзошел самого себя. Ныне существует возможность вызывать боль и страдания в масштабах таких огромных и способами столь хитроумными, что над цивилизацией нависла угроза необратимого движения вспять. Этим людям слишком долгое время позволялось работать бесконтрольно. Например, я узнал следующее.

Тренч снова обратился к своим записям и зачитал целый абзац слово в слово, напоминая при этом служащего, докладывающего своему начальнику о финансовом состоянии компании:

— «Существует возможность — и для ее осуществления не требуется сложных приспособлений — вызывать изменения в характере человека. Путем искусного варьирования приемов можно полностью и окончательно изменить взгляды и мировоззрение человека. Предыдущие убеждения, независимо от того, насколько они искренни или глубоки, могут быть устранены в результате кратковременного воздействия соответствующего излучения. Насколько известно, такие генетические травмы остаются на всю жизнь. При достаточной концентрации и грамотном размещении необходимого оборудования в течение нескольких дней целый народ может быть лишен всех своих нравственных и политических устоев». Это ужасно, о Господи! В настоящее время над человечеством нависла ужасная опасность. Но это еще далеко не все. Дети скоро смогут рождаться внутри машин, вне утробы матери, наделяющей их человеческими чертами. Уже существуют устройства, способные изменить естественное течение мировых океанов; рыб заставляют плыть в другом направлении, а в птицах небесных вырабатывают ложные инстинкты дома. Человек решил взять природу в свои собственные руки. Бог подвергается насмешкам!

С пятнадцати лет Тренч страдал слабыми приступами, которые семейный врач почему-то назвал «небольшим недомоганием». Вот и сейчас, закончив свое обращение к Богу, он почувствовал симптомы болезни и, соскользнув с кресла на пол, содрогнулся от сильной боли, пронзившей его мозг. Свернувшись клубочком, как новорожденный, он корчился на ковре в конвульсиях, сотрясавших все его тело, а в это время в его мозгу ревел глас Господень.

«Бог ревнив, и Господь отомстит…» — голос был похож на его собственный и произносил слова, которые он уже много раз читал. Так вот значит, какие места из обширных теологических познаний Тренча счел нужным выделить Господь и какой образ действий он указал ему. — «Господь отомстит Своим противникам, Он накопил гнев для Своих врагов». В ушах Тренча стоял ужасный звон, у него появились позывы к рвоте. Но, перекрывая отвратительный звон, голос продолжал еще громче: «Потому что наступили дни мщения, когда сбудется все, что написано. Господь будет судить Свой народ и пылающим огнем мстить тем, кто не знает Бога. Я накажу тебя за все твои пороки. Ты не получишь очищения от всей твоей мерзости, пока не испытаешь на себе моей ярости. В мерзости заключено распутство. Возмездие мое грядет, аз воздам, сказал Господь!»

Когда последние слова отзвучали у него в мозгу, Тренч почувствовал, как спазмы сжали его внутренности, содержимое желудка подступило к горлу, и его вырвало сквозь стиснутые зубы. Он попытался прокашляться, чтобы легче было дышать, но от усилия у него еще сильнее закружилась голова, и он впал в беспамятство.

Постепенно Тренч стал приходить в себя — очень медленно, ощущая блевотину на лице, ужасный привкус во рту и боль в голове, — и сделал слабую попытку принять сидячее положение. Его брюки были испачканы, ботинок слетел с ноги. Уцепившись за кресло и край стола, он рывком встал на ноги и направился в ванную. Там он разделся, встал в обжигающе горячую воду, намылил тело и чуть ли не до крови растерся губкой. Слабость долго не отпускала его. Он слил воду, наполнил ванную холодной водой, и только тогда дыхание его восстановилось и сознание полностью вернулось к нему.

Он еще долго сидел в холодной воде и думал о том, что произошло. Если Господь когда-либо и являлся людям, то в тот день таким человеком оказался Тренч. Он вспомнил рассказы святых мучеников, в которых вселялся Святой Дух, подробные описания их приступов и беспомощного состояния. Многие ли его современники, как бы ярко ни горел в них святой огонь, испытали нечто подобное? Тренч начал осознавать всю значимость этого события. Господь избрал его, чтобы направить Свой гнев против нечестивцев, он стал орудием самого высшего из всех законов. Осознание этого не смутило Тренча: если Господь избрал его, то, значит. Он знал, что Тренч лучше всех подходил для этого дела.

Он неохотно вылез из ванной и грубым полотенцем принялся растирать свое поджарое тело, пока не почувствовал, как по нему разлилась приятная, бодрящая теплота. Укутавшись в халат, он прошел в спальню и надел чистую одежду; все это время его не покидала мысль о возложенной на него миссии, и нараставшее чувство ответственности делало его сильнее. Господь очистил его, и Тренч был готов к предстоящему.

Потом он вернулся в гостиную и увидел, что листки с его записями лежали в стороне от того места, где он потерял сознание. Папка была раскрыта, несколько листков перевернуто, его взгляд упал на листок, содержавший только одну цитату. Почувствовав, что это знак, возможно прямое указание Господа, Тренч собрал листки с пола и прочитал выписку, сделанную им из книги Августа Брекона, безвестного, но преданного своему делу теолога, жившего в конце семнадцатого века. Беззвучно шевеля губами, Тренч прочитал отрывок — и сердце его бешено заколотилось, глаза расширились. Никогда раньше он не получал более ясного призыва к действию. «Для того чтобы восстановить мир Господень, установить и утвердить власть Бога, священнослужитель должен сделать все от него зависящее. Грешники и колеблющиеся должны быть наказаны, а их дела вычеркнуты из памяти людской. Возмездие в отношении врагов церкви должно осуществляться быстро и решительно. Возмездие это исходит от Господа, а служители Бога являются орудием этого возмездия. При исполнении законов Божьих любые средства хороши — церковь должна возобладать, возобладать любой ценой».

Тренч положил бумаги на стол и прошел через тускло освещенную, прохладную прихожую и опрятную кухню в задний дворик. Приближался вечер, сочные звуки и богатые запахи жаркого дня начали постепенно уступать место легкому ветерку и более легким ароматам опускавшихся сумерек. Здесь царила Божья благодать, а за стеной находились морально разложившиеся люди, отщепенцы, которые намеревались уничтожить Богом данное совершенство. Тренч стоял и дышал полной грудью, теперь, когда Господь указал ему путь, он ощущал необычайный прилив сил.

— Им не удастся победить, — сказал он и поднял глаза к шпилю церкви, чувствуя, как исходящая от нее сила сливается с его собственной силой. — Мой путь ясен, и я благодарю Тебя, Господи. Если мой приход должен стать символом, то я не прекращу своих усилий, пока не очищу его от зла, и, таким образом, Господи, я дам надежду остальной части нашего больного мира.

Последние слова цитаты громко звенели у него в голове, когда он решительно зашагал обратно к дому:

Глава III

По пятницам вечером, если позволяла погода, «Желтые шлемы» собирались на автомобильной стоянке за Уэлсфордским общественным центром. Для любившей пошуметь молодежи стоянка оказалась идеальным местом отдыха; машины обычно парковались со стороны, прилегавшей к основным строениям центра, а остальная часть забетонированной площадки была свободна, и поэтому членам группы «Желтые шлемы» было где ставить свои мотоциклы и устраивать гонки друг за другом. Молодые люди на грубых, мощных машинах и в нарядах, понятных лишь посвященным, имели весьма незатейливые представления о развлечениях. Они составляли мотоциклы в кучу у стены и, выпив немного слабого пива, играли в пятнашки, гоняли пустую консервную банку и даже затевали жмурки. Но, несмотря на простоту развлечений, людей здесь собиралось довольно много. В состав группы «Желтые шлемы» входило пятнадцать человек, десять из них имели собственные мотоциклы. Каждую пятницу, вечером, ребята неслись наперегонки на своих «ямахах», «сузуки», «Нортонах» и «триумфах» в сторону общественного центра, и рев их моторов разрывал тишину Паркер-роуд. Поначалу люди, конечно, жаловались, но потом, поняв, что ребята никому не причиняют вреда, смирились с еженедельными неудобствами. Прибыв на стоянку, «Желтые шлемы» оставались там до половины одиннадцатого, потом садились на свои мотоциклы и с шумом уезжали обратно в пригород Ковентри — туда, где они жили. На них никогда не поступало жалоб по поводу вандализма, насилия или хулиганства. Но, конечно, они вызывали и недовольство. Люди постарше с тревогой и неодобрением смотрели на то, как с десяток молодых людей и пяток их подружек пили из банок, сидя на бетоне, и громко разговаривали. Беспокойство, в основном, порождала атмосфера беспорядка. Так или иначе, в анархии и шальном поведении всегда есть оттенок опасности, а люди, привыкшие к размеренному, можно сказать рутинному, существованию, легко поддаются страхам. Один или двое таких людей подняли этот вопрос перед викарием, но, по их словам, они не жаловались, а лишь выражали некоторую озабоченность.

Возглавлял «Желтые шлемы» невысокий молодой человек крепкого телосложения по прозвищу Стрелок, у которого было двойное преимущество пред всеми остальными: раньше он состоял членом группы «Ангелы ада» и, кроме того, был совершенно лыс. Тот факт, что отсутствие волос на голове подчеркивало индивидуальность, а не вынуждало человека скрываться в четырех стенах, свидетельствовал, о прогрессе. Стрелок, которому уже исполнилось двадцать, был старше других, и ему принадлежал самый большой мотоцикл. Шлем, выкрашенный в ярко-золотистый цвет, указывал на его положение в группе, а куртку украшало распятие из алюминия, покрытого позолотой, приклеенное над сердцем. Как и другие, он любил порисоваться, но не умел четко выражать свои мысли. И поэтому, когда в пятницу вечером к нему подошел Мэрриот, чтобы поговорить о жалобе викария, Стрелок напустил на себя важный вид. Мэрриот объяснил, какую жалобу он получил, добавив при этом, что жалоба не нашла у него понимания, но все-таки он предупреждает Стрелка, и лучше бы недельку — другую его ребятам особенно не шуметь, чтобы показать свою добрую волю. Стрелок шмыгнул носом, понимая, что ему следовало каким-то образом выразить свое возмущение.

— Когда поступила жалоба от этого хорька, а?