— Вот и ладушки! — воскликнул Огульников и, обращаясь к режиссеру, добавил: — Мы готовы.
Опустившись на ковер голубых цветов, Стелла сомкнула веки.
«Какая все-таки милашка», — подумал Огульников, окинув оценивающим взглядом стройное юное тело.
Прозвучала команда:
— Мотор! — и Стелла еще крепче зажмурилась.
— Взгляни на меня, детка… Взгляни… — шептал Огульников, гладя ее медленными, плавными движениями.
— Стелла! Ты же не труп изображаешь! — раздался резкий голос режиссера, и девушка робко обняла партнера.
Она впервые в жизни ощущала смелые прикосновения мужских уверенных рук, и голова ее кружилась от незнакомого волнения. Нет, Огульников не позволял себе, разумеется, ничего лишнего, однако то, что она испытывала, не шло ни в какое сравнение с прежними детскими играми — поцелуйчиками в подъезде, обнимушечками в последнем ряду кинотеатра…
Впервые со Стеллой рядом был взрослый, опытный мужчина, и она, неосознанно, гордилась, что пробуждала в нем волнение, несмотря на то что все происходило понарошку.
Перебирая пальцами его мягкие волнистые волосы, она ловила себя на том, что ей едва удается сохранять ровное дыхание, и… не стыдилась этого. Неожиданно для себя открыв глаза, она встретила полный страсти взгляд Огульникова, и весь мир вокруг нее истаял, превратился в призрачную, расплывчатую декорацию. Она видела только глаза. Его глаза…
Огульников же, которого несказанно раздражали колючие стебельки сломавшихся под его тяжестью голубых цветов, ерзал и, ощущая, как трепещет под его руками крепкое молодое тело, думал: «Кажется, сегодня ночью скучать не придется!»
— На голубой полянке снимаете? Ну-ну! — хмыкнул оператор из Киева. — У нас там позавчера одного энцефалитный клещ укусил. Пришлось в больницу везти.
— Что?! — Ирина дернулась, как от удара. — Надо же предупредить!
— Ты с ума сошла! — попыталась остановить ее Эля, ухватив за рукав легкого голубого плаща, который Ирина всегда возила с собой и теперь накинула, спасаясь от вечерней прохлады. — Михаил тебя так пошлет…
Ирина не слушала ее. Вырвавшись, она птицей метнулась к газончику с голубыми цветами.
— Михаил Георгиевич! Там энцефалитный клещ! — выпалила она, подбежав к режиссеру.
— Я что сказал? Не подходить! Вон отсюда! — заорал он.
— Вы не поняли. Там энцефалитный клещ. Актеры могут пострадать…
— А ну марш отсюда! — прорычал режиссер и уже несколько спокойнее добавил: — Все я понял. Надеюсь, мы успеем доснять сцену до того, как их покусают.
Бледная Ирина отошла подальше и села прямо на землю, точно ее вдруг перестали держать ноги. Прикурив сигарету, она вдруг вскочила, сообразив, что клещи могут оказаться и здесь, и, ругаясь сквозь зубы, отправилась к Эле, которая встретила ее словами:
— Ну что я тебе говорила?
— А, черт! Вот уж воистину, когда в кино видишь влюбленных среди холмов, цветов и ручейков, никогда не думаешь, что именно в момент съемки в штаны герою-любовнику залетел шмель и он скорее готов укусить свою «возлюбленную», чтобы снять стресс, чем испортить режиссеру дубль, — ни к кому не обращаясь, пробормотала Ирина.
Режиссер решил, что эротической сцены, снятой на «энцефалитном» газоне, недостаточно. Он потащил всех на то место, которое выбрал прежде. Теперь Стелле с Огульниковым предстояло изображать «безумную страсть» на склоне покрытого нежной травой холма в тени раскидистого дерева. И, хотя оператор психовал, утверждая, что при таком освещении ничего хорошего не получится, режиссер настоял на своем.
Стелла сидела на земле, укутавшись в Ирин плащ, и неотрывно смотрела на зажатый в ее пальцах голубой цветочек, который она сорвала на газоне. Девушка казалась себе утратившей управление лодкой, которую неизвестно куда несли волны бурного океана, и не хотела об этом думать.
«Пусть будет что будет… Пусть будет что будет…» — мысленно повторяла она, время от времени смеживая веки. Закрывая глаза, Стелла видела перед собой дышащее неподдельной страстью лицо Огульникова.
Ирина заметила, что с подругой что-то происходит, но приписала это усталости и тому, что девушка стесняется сниматься обнаженной.
— На исходную!
Вот тут-то и пригодились привезенные Чекалиной оранжерейные цветы — две огромные коробки. Ирину поставили рядом с Огульниковым и Стеллой, и она, стараясь не попасть в кадр, щедрой рукой осыпала их розами.
— Поосторожнее, — буркнул Огульников, которому острый шип расцарапал спину.
Ирина промолчала. Ее напугало странное, отрешенное лицо Стеллы. Казалось, девушка и в самом деле отдается любимому мужчине, с которым ей предстоит распроститься навек…