Как у всех прочих, у него были свои привычки и пристрастия (как говорится, хобби), несколько, впрочем, отличные от хобби других людей. Жене его больше всего досаждала — пока она к ней не притерпелась — привычка (а может, хобби) потреблять новости. В 8.14 он читал утреннюю газету, в 18.10 — вечернюю. Местная газетка, издававшаяся в пригороде, чтобы жителям было где поместить объявление о пропавшей собаке или о распродаже вещей, отнимала у него не меньше сорока минут послеобеденного времени. А когда Маклил читал газету, он именно читал ее, а не просто просматривал за столом. Он прочитывал сначала первую страницу, потом вторую — и так по порядку до самого конца. К книгам, которые его вообще-то не очень занимали, Маклил относился с мистическим уважением, а газеты почитал за особый род книг и поэтому поднимал ужасный шум, если в газете недоставало страниц или был какой-нибудь типографский брак. Еще он постоянно слушал программы новостей. В городе действовали три радиостанции, каждая из которых передавала новости: одна — каждый час, другая — каждые полчаса, третья давала пятиминутку в конце каждого часа, и обычно Маклилу удавалось вовремя прослушать все. Пока длились эти пять минут, он мог глядеть вам прямо в глаза, причем можно было поклясться, что он внимательно слушает, но на самом деле Маклил не слышал ни единого вашего слова. Жена болезненно реагировала на поведение мужа, но только первые пять лет. А потом она перестала прорываться сквозь сообщения о наводнениях, убийствах, скандалах и самоубийствах. Еще через пять лет она не прекращала разговор во время передачи, но это не имело значения, потому что люди, женатые более десяти лет, понимают друг друга с полуслова, а девять десятых от общего числа обычно употребляемых слов можно уже без ущерба для смысла опускать. Новости Маклил смотрел и по телевизору: в 19.30 по второму каналу и в 19.45 по четвертому.
Теперь вам может показаться, что Маклил был чудиком, закосневшим в своих привычках, питающим болезненное пристрастие к аккуратности, но это далеко не так. Этот рассудительный человек любил свою жену, своих детей, любил свою работу и не проходил мимо радостей жизни. Он был смешлив, разговорчив и никогда не задерживал счета. Свое пристрастие к новостям Маклил оправдывал множеством способов: мог привести, например, цитату из Донна — «…смерть любого человека сокращает мою жизнь, потому что я — часть человечества…» — высказывание вполне почтенное и здравое, с которым трудно спорить. А мог заметить, что ежедневные путешествия на электричках приучили его к пунктуальности, а в вагоне он день за днем встречался с одними и теми же людьми, на работе и по дороге с работы видел те же лица; что его непосредственное окружение становилось слишком ограниченным и только новости о происходящем в мире поддерживали представление, что Вселенная все же не ограничена домом и работой, соединенными между собой железной дорогой.
Трудно точно определить момент, когда Маклил перестал нормально реагировать на окружающее, не легче и найти тому причину, хотя, без сомнения, такая перемена в его поведении каким-то образом была связана с потоком новостей, от которого Маклил ни на секунду не отключался. Вначале изменения улавливались лишь в его отношениях с домашними — они безошибочно могли сказать, когда Маклил, вдруг преобразившись, начинал внимать новостям. «Тихо!» — говорил он, и если кто-то пытался закончить уже начатую фразу, договорить незаконченную мысль, Маклил кидался к приемнику и чуть не залезал головой в динамик. Жена и дети приучились послушно замолкать на время поступления новостей: на пять минут в конце, в начале и в середине каждого часа (когда Маклил лихорадочно переключался с одной станции на другую, с 19.30 до 20.00 — пока шел телевизионный выпуск новостей, и на сорок минут, необходимых, чтобы проштудировать местную газету. Когда он ее читал, странности были не так заметны — он просто застывал над страницами, как кататоник, до дрожи в руках сжимая уголки страниц, сжав челюсти и со свистом дыша.
Неудивительно, что Эстер приходилось нелегко, и она прилагала все усилия, чтобы вразумить мужа. Первое время он отвечал ей, мягко повторяя, что мужчина обязан быть в курсе событий; но вскоре совершенно перестал реагировать на ее речи, принимая тот вид безразличия, которым в совершенстве овладевают жители пригородов, напускающие его при замечании соседа, что он слишком рано воскресным утром включил свою машинку для стрижки газонов. В ответ не говорится ни да, ни нет, ни звука не вырывается из груди, даже голова не поворачивается к вопрошающему, слова его не вызывают и слабого движения бровей. И через некоторое время незадачливый сосед уходит восвояси. Проходит месяц-другой, и вы уже действительно обращаете на эти назойливые замечания не больше внимания, чем стремитесь выказать.
Тут придется напомнить еще раз, что легкий и отзывчивый характер Маклила так разительно менялся только тогда, когда он поглощал новости. Общение с людьми доставляло ему истинную радость, даже нескончаемые рассказы детей о приключившемся с ними за день он мог выслушивать с неподдельным вниманием — редкий дар для взрослого мужчины. Житейские мелочи накрепко оседали в памяти Маклила: он не забывал, что запасная шина немного спускает, что надо залить антифриз, помнил дни рождения знакомых и всегда закрывал ставни на ночь, но за меньшую осмотрительность никого не упрекал. Однако по-настоящему серьезно он воспринимал только донесенные до его глаз и ушей средствами массовой информации свежие новости — невинное увлечение, переросшее в страсть.
И тогда Эстер решила бороться с пагубной привычкой — взяв быка за рога, она после обеда лишила голоса все «рупоры новостей». В доме было три приемника и два телевизора, в которых она ничего не понимала, но она знала, чего добивалась, и поэтому спокойно приступила к делу, вооружившись твердой волей и перочинным ножом. Из каждого приемника она вынула по лампе и, чтобы не перепутать, по очереди относила их на кухню, где методически колотила основанием лампы о край раковины, стараясь при этом не расколоть баллон и не погнуть контакты, до тех пор, пока содержимое лампы не начинало свободно перекатываться внутри. Воткнув лампы на место, Эстер привернула задние крышки как было.
Вернувшись домой, Маклил поставил автомобиль в гараж, поцеловал жену, включил радио в гостиной и вышел в прихожую, чтобы повесить шляпу. Когда он снова вошел в комнату, радиоприемник должен был уже заработать, но даже не прогрелся. Маклил покрутил ручки, постучал по корпусу, недовольно потряс и посмотрел на часы. В беспокойстве он бросился на кухню и включил маленький приемник кремового цвета. Тот быстро прогрелся и выдал чистый фоновый шум с частотой 60 Гц — и все. Маклил позабыл все манеры и закричал, что оба радиоприемника не работают (как будто и без крика не было ясно), и одним махом взлетел на второй этаж, ворвался в детскую, перебудив сыновей. Там он включил их радио и услышал те же 60 Гц, к которым добавился оглушительный треск, когда он стал стучать по корпусу. После четвертого удара приемник замолк намертво.
До этого момента Эстер точно рассчитала события, но на дальнейшее у нее не хватило воображения. Она надеялась справиться с ситуацией, которую сама же создала, но расчет не оправдался. Маклил спустился вниз походкой усталого грузчика и впал в оцепенение от пережитого потрясения до 19.30 — времени передачи новостей по телевизору. Телевизор, что стоял в гостиной, никак не собирался реагировать на включение, и вновь Маклил кинулся наверх в комнату мальчиков, опять их перебудив. На этот раз маленький заплакал. Маклил не обратил на плач ни малейшего внимания, а когда обнаружил, что изображения нет и здесь, то чуть не зарыдал сам. Но вдруг возник звук. Эстер не могла знать, работа каких ламп в телевизоре дает изображение, а каких — звук. Маклил сидел перед темным экраном и слушал новости. «Похоже, в мятежной приграничной области Индии контроль уже восстановлен», — проговорил телевизор. Гомон толпы на фоне «Турецкого марша». «И туг…» — музыка оборвалась. Нарастающий гул толпы, пронизанный воплем. Снова голос репортера: «Через шесть часов все выглядело так…» Мертвая тишина, длившаяся так долго, что Маклил протянул руку к телевизору и трахнул его по крышке. Раздались медленно нарастающие звуки музыки — Кетлби, «В монастырском саду». «А теперь более радостное сообщение: в финал конкурса на „Мисс Континуум“ вышли шесть участниц». Звуки блюза, негромкого и нескончаемого; лишь раз вмешался комментатор, со смешком произнесший: «…да, это она всерьез!» Маклил с силой потер виски. Мальчик продолжал плакать. Эстер стояла у лестницы, нервно прижимая руки к груди. Так прошли полчаса. Спустившись вниз, Маклил тихо попросил газету — имелся в виду местный листок. Эстер смело ринулась в неизвестность и прямо сказала, что ни сегодня, ни завтра, ни потом газеты не будет, потому что она ее не выписала. И тут не выдержала и откровенно призналась во всем.
Только прожив в замужестве четырнадцать лет, женщина может обращаться с мужем так круто. Она понимала, что была неправа, но логика неумолимо влекла ее вперед. А логика состояла в том, что терпеть дольше бессмысленно, поэтому терпение кончилось; отринь все сбивающее с пути истинного, не пожалей ни глаза своего, ни правой руки. Эстер слишком поздно осознала: новости настолько срослись с ее мужем, что, изгоняя их из своего дома, она прогоняла и мужа. И он ушел, а Эстер с побелевшим лицом осталась стоять, вслушиваясь в долетавшие до нее звуки: громыхание двери гаража, клацанье автомобильной дверцы — беспощадно ясное, как слово «конец», завывания стартера, стон мотора. Она сказала себе, что очень рада, вошла в кухню, сбросила ненужное теперь радио на пол и пошла в спальню, рыдая.
Но так как жизнь редко бывает похожа на четко расписанную пьесу, Эстер увидела мужа еще раз. Ночью, в семь минут третьего, она услышала неведомо откуда доносящиеся звуки музыки, которые ее по непонятной причине испугали. В поисках источника звуков Эстер на цыпочках пошла в обход дома. Не найдя ничего в самом доме, она накинула охотничью куртку Маклила и, осторожно ступая, спустилась в гараж. Как раз на выезде, где стальные балки крыши уже не влияли на прием передач, стояла машина. Не двинувшись дальше ни на метр, Маклил сидел за рулем и дремал. Музыка слышалась из встроенной в машину панели приемника. Эстер плотнее запахнула полы куртки, подошла к машине, открыла дверцу и позвала мужа по имени. Но как раз в этот момент радио проговорило: «А теперь послушайте новости…» Маклил резко выпрямился и яростно зашипел: «Чшшш!» Она отпрянула и застыла, остро переживая переход от умиротворения безоговорочной капитуляции к горечи полного поражения. Маклил захлопнул дверцу и согнулся над приемником, не отрывая руки от верньера регулировки громкости, а Эстер пошла обратно в дом.
После того как новости закончились и Маклил очнулся от ножевых ран малолетнего преступника; от корежащей агонии поезда, сошедшего с рельсов; от ужаса перед едва не случившимся крушением атомного бомбардировщика; от возбуждения министерского служащего, записного члена клуба «Не верь никому», который убеждал, что в наихудшем из нас есть частичка добра, а в наилучшем — частичка зла, — от всех этих ощущений, пережитых остро и непосредственно, он завел машину, откатив ее немного назад, потому что аккумулятор почти сел, и на самой медленной скорости поехал в город.
В платном ночном гараже ему помыли и смазали автомобиль, потом открылось кафе-автомат, и Маклил просидел три часа за кофе, сжимая челюсти до боли в зубах, изредка издавая почти неслышные стонущие звуки. В 9.00 Маклил внутренне собрался.
Почти весь день он провел в конторе юриста, пораженного распоряжениями клиента. Юрист тщательно проверил состояние его дел, подытожил баланс и остаток дня занимался оформлением купчих, обращением ценных бумаг в наличные, введением во владение, до тех пор пока дела не устроились следующим образом: у Маклила на руках оказалась приличная сумма денег, а жене оставался постоянный, также приличный, доход до момента поступления детей в колледж, после чего дом следовало продать, из прежнего дома выселить жильцов, чтобы Эстер могла туда переехать, а деньги, вырученные за продажу большого дома, присоединить к основному капиталу. Возможно, у юриста и зародилось бы сомнение в нормальности и дееспособности клиента, если бы не непринужденная веселая болтовня последнего с видом абсолютно счастливого человека — редкая и вполне приемлемая форма безумия. Вся эта сложная процедура была закончена за день. Маклил потряс юристу руку, многословно его поблагодарил и отправился к гостиницу.
На следующее утро он выпрыгнул из кровати, чувствуя себя на десять лет моложе, открыл дверь, схватил с пола утреннюю газету и скользнул взглядом по заголовкам.
Но прочитать их не смог.
В изумлении он замычал и потряс головой, осторожно прикрыл дверь и присел на кровать с раскрытой газетой на коленях. Маклил расправлял и поглаживал ее до тех пор, пока пальцы не почернели, а текст не смазался. Будоражащие символы маршировали по странице подобно солдатам неведомого войска в незнакомой форме, идущим неизвестно откуда неизвестно куда: о цели их похода можно было только догадываться. Маклил водил мизинцем по буквам, мерил слова указательным и большим пальцами, подносил газету к самым глазам. Вдруг вскочил и подошел к столу, где под стеклом, как коллекция бабочек, лежали всякие бумажки: меню завтрака, информация о гостиничных службах, правила выезда. Содержание их было знакомо, но прочесть их тем не менее не удавалось. В ящике стола находились канцелярские принадлежности с изображением какого-то здания и надписью под ним на нераспознаваемом алфавите, может, даже на кириллице. Бланки телеграмм, автобусное расписание, промокательная бумага были испещрены значками: может, рунами, может, иероглифами. Телефонный справочник заполняли имена незнакомцев, закодированные странными символами.
Маклил заставил себя вспомнить алфавит. «А», — ясно вымолвил он. Его голос удивленно повторил: «а?» — звук показался неестественным и странным. Глупо ухмыльнувшись, Маклил потряс головой, сначала медленно, потом более энергично. Ухмыляйся не ухмыляйся, испуг не проходил. Потом на Маклила нахлынуло необыкновенно сильное чувство радости и возвращения к жизни, но все еще с оттенком страха.
По телефону Маклил попросил принести счет, оделся и спустился вниз. Вручив швейцару парковый талон и дождавшись, пока подгонят машину, Маклил сел в машину, включил радиоприемник и поехал по дороге, ведущей на запад.
Несколько суток Маклил провел в дороге в состоянии непрекращающегося леденящего и в то же время радостного испуга — испуга от катания на американских горках, от выдуманных киноужасов, — пытаясь вспомнить забытое значение надписи «стоп», которую не мог прочесть, переполняясь осторожностью при виде скрещенного знака переезда. Рестораны, однако, выглядели, как и положено ресторанам, заправочные станции — как заправочные станции. На долларовой бумажке — как всегда портрет Вашингтона, а на пяти долларах уже портрет Линкольна: различить их совсем нетрудно. Все складывалось прекрасно. Маклил ехал и ехал, пока не попал в один из гористых прямоугольных штатов. Вскоре он узнал местность, где задолго до женитьбы как-то охотился. Поехав в объезд кемпинга, Маклил через некоторое время оказался возле заброшенной хижины, в которой заночевал как-то раз во время грозы. Обветшавшая хижина еще держалась, хотя и подгнила по углам. Маклил долго бродил вокруг, заходил внутрь, потом снова выходил, тщательно запоминая все, что требовало ремонта, — ведь списка он составить не мог. А затем залез в свой автомобиль и отправился к ближайшему городку, до которого ехать тем не менее было далековато. В магазине Маклил приобрел тонкие доски, муку, гвозди, краску (всех оттенков в маленьких баночках и большие малярные банки для окраски дома), консервы и инструменты. Еще заказал складной ветряк, электрогенератор, восемьдесят фунтов формовочной глины, два хлебных противня, квашню и армейский гамак. Расплатившись наличными, Маклил пообещал вернуться через две недели за заказом и продиктовал телеграмму для своего юриста, чтобы тот перевел на адрес магазина установленные восемьдесят долларов — все назначенное им себе месячное содержание. Прежде чем покинуть магазин, Маклил застыл в удивлении перед чудовищной духовой трубой в углу, величественно покрытой пылью. Труба именовалась офиклеидом. (Читателю было бы, может, проще представить себе валторну или саксофон, в равной мере отвечающие ходу повествования, но мы врать не будем. Истинное имя Маклила изменено, название его родного города скрыто и профессия переиначена, но перед ним, черт побери, был настоящий старинный медный пятидесятидюймовый офиклеид выпуска 1824 года с двенадцатью клапанами.) Владелец магазина рассказал, что его прадед привез инструмент из Старого Света и с тех пор никто на нем не играл, разве только однажды проходил мимо странствующий трубач, который решил попробовать свои силы, но позеленел после первых же трех нот и осторожно опустил офиклеид, как будто боялся взрыва. Маклил осведомился о звучании инструмента. Последовал ответ: ужасное. Через две недели Маклил заехал за покупками, заказанными в прошлый раз, кивая и улыбаясь встречным, но не произнося ни единого слова. Читать он не мог по-прежнему, а теперь не мог и говорить. Более того, пропала и способность понимать чужую речь. Он с заискивающим видом подал для оплаты стодолларовую бумажку, а потом еще одну. Владелец магазина подумал, что его покупатель вдруг спятил, оглох и онемел одновременно, сдачи не дал, но, жалеючи, подарил офиклеид. Со счастливым видом Маклил погрузил все в автомобиль и уехал. Здесь кончается первая часть истории о том, как Маклил сбился с пути истинного.
На следующее утро Эстер очутилась в странном положении. Друзья и соседи будто невзначай задавали вопросы, на которые она не знала как и ответить, а единственный человек, обладавший информацией — юрист Маклила, — обязался ничего ей не сообщать. В полном, юридическом в том числе, смысле слова муж ее не бросил, потому что обеспечил и ее и детей. Эстер тосковала, но тосковала она по прежнему, уверенному и предсказуемому Маклилу, который, по существу, оставил ее задолго до той смутной ночи, когда уехал неизвестно куда. Именно прежнего Маклила она хотела вернуть, а не эту неуправляемую странную личность с мрачным и судорожным пристрастием к новостям. Из множества непонятных черт этой личности одна выдавалась ярче других, а именно — он относился к тому сорту людей, в природе которых было уйти так, как он ушел, и оставаться вдали столь же предательским образом. Следовательно, чтобы его вернуть, не надо было его искать, ибо пока Маклил жил непонятно где, он был не тем, кого следовало искать.
Однако мир в душе не наступал. Хотя перед всеми Эстер и оставалась пострадавшей, совесть продолжала ее мучить. Она всю жизнь гордилась своей ролью хорошей жены и часто шла наперекор собственным желаниям, чтобы оставаться в этой роли. Поэтому с течением времени она перешла из области «что я должна делать» в область «что должна делать хорошая жена» и, хорошенько обдумав ситуацию, отправилась на консультацию к психиатру.
Психиатр был мастером своего дела, то есть схватывал очевидное несколько раньше других людей. Не прошло и четырех минут, как он понял, что Эстер пришла искать исцеления не для себя, а затем решил выслушать ее рассказ, прежде чем приступить к лечению. Когда Эстер выговорилась и психиатр раскопал достаточно наводящих на след деталей, он погрузился в глубокое раздумье. Мысль его, вооруженная знаниями и опытом, проникала во все тонкости случая Маклила, оценивала, стоит ли тратить драгоценное время, прикидывала возможную клиническую ценность случая и стоимость фамильного кулона с бриллиантом на шее клиентки. Он сложил пальцы домиком, склонил свою красивую молодую голову набок, пристально глянул из-под бровей на жену Маклила Эстер и принял вызов. За обещание вернуть мужа домой невредимым и психически нормальным Эстер тихо его поблагодарила и покинула приемную со смешанными чувствами.
Наш сообразительный психиатр решительно и глубоко вздохнул, затем позвонил своему знакомому собрату по профессии, попросив на время отлучки заняться двумя его другими пациентами, так как понимал, что новый случай совсем не прост и отлучка, возможно, будет долгой.
Выследить Маклила ему удалось с поразительной легкостью. К юристу он и не подумал обращаться. Незыблемым теоретическим основанием для розыска исчезнувших, пропавших и сгинувших без следа, что называется — рабочим правилом сыска, явилось положение прикладной психологии, гласившее, что человек может сменить имя и адрес, но едва ли будет менять свои занятия, в особенности — свои развлечения. Исчезнувшего лыжника не стоит искать во Флориде. Филателист вряд ли будет охотиться за бабочками. И поэтому, когда психиатр нашел среди бумаг Маклила несколько буклетов и любительских снимков времен его обучения в колледже с видами Скалистых гор и медведей, что кормились у обочины, а в особенности когда удалось обнаружить накопившиеся за много лет сувениры некоего курорта, который Маклил после женитьбы ни с женой, ни в одиночку ни разу не посещал, у психиатра возникли ценные соображения. Они послужили поводом для запроса в полицию штата, где находился этот курорт, о человеке с приметами Маклила, путешествующем на машине с номерным знаком другого штата. К запросу была присовокуплена просьба не задерживать этого человека и не сообщать ему о розыске, а только уведомить самого психиатра. Из множества заброшенных крючков рыбка попалась именно на этот. Всего через несколько недель патрульная машина натолкнулась на облюбованный Маклилом магазин, и всего несколько минут потребовалось, чтобы оповестить психиатра. Он ничего не сказал Эстер, только на прощание попросил не задерживать оплату счета, и отправился в путь, захватив с собой саквояж с полагающимися его профессии аксессуарами.
В ближайшем к месту убежища Маклила аэропорту психиатр взял напрокат машину и проделал длинный изнурительный путь, все время в гору, добравшись наконец до того самого магазинчика. Интервью с владельцем магазина познакомило психиатра примерно с тысячей и восемьюстами насущных и животрепещущих тем. Он рассказал об ужасно плохом теперешнем бизнесе и о процветании в прошлом, о долгой засухе и о ее пагубных последствиях, о трагедии незаслуженных обвинений в высоких расценках, притом, что всякий, кого Бог наделил хотя бы куриными мозгами, должен был бы понять, чего стоит доставлять товары в это чертово высокогорье, где всем всего надо понемногу и нельзя завезти большую партию… Из этой словесного потока психиатр выловил и обрывки сведений, касающихся Маклила: точное указание места, где расположена хижина; факт его превращения в глухонемого, не умеющего читать, и заявление, что он определенно сумасшедший, ведь кому в здравом уме может прийти в голову заказать 84 банки с красками разных цветов объемом в полпинты каждая, да и вообще поселиться в этих краях по своей воле?
Через некоторое время психиатр вырвался из объятий словоохотливого владельца магазина и поехал дальше, и с каждой милей местность становилась все более гористой и дикой, и психиатр молил Бога, чтобы с автомобилем чего не случилось. Но как это часто бывает, уверенности не обрел. Не прошло и десяти минут после молитвы, как в равномерном шуме мотора послышались резкие хлопки, похожие на револьверные выстрелы. Психиатр в беспокойстве съехал на обочину и выключил мотор. Звуки не исчезли, и он начал осознавать, что источник звуков был явно не в автомобиле и даже не поблизости от него, а высоко в горах. Вверх вело еще около полутора миль дороги, психиатр ехал и все больше удивлялся, потому что звуки становились все более громкими и вообще ни на что не похожими. Они несколько напоминали музыку, но привычной она вряд ли могла бы показаться даже на другой планете, не только что на нашей. Энергичное соло духового инструмента. Ноты разбежались по двум октавам: высокие дико и немузыкально скакали, средние звучали резко, зато нижние казались голосом окрестных гор, возносились до самого неба, жгли душу, выражали существо природы — просто и естественно. И самое удивительное, что гармоники были совершенны — в этом чудовищном шуме слышалась согласованность электрооргана. У психиатра был неплохой слух, и ему удалось оценить звучание и одновременно уловить, что исполнялся простенький этюд Черни для начинающих, тот самый нудный гудящий этюд: «до-ми-фа-соль-ля-соль-фа-ми-ре-соль-ля-си-ля-соль-фа-ми-соль-ля…» и далее черепашьими шажками вверх и вниз по гамме.
Психиатр увидел голубое небо почти под передними колесами автомобиля, резко вывернул руль и оказался на заросшем травой дворике перед перестроенной хижиной лесника, которую, впрочем, заметил не сразу, так как сидящий перед ней субъект выглядел, как мгновенно определил психиатр, в высшей степени сумасшедшим.
Субъект сидел под высохшей, искривленной ветром елью, босой… до подмышек. Плечи его покрывали остатки порванной рубахи. Шляпа на голове напоминала перекосившуюся остроконечную палатку бойскаутов. Он играл или, быть может, пытался играть на офиклеиде, а на плечи ему падали иголки, сыпавшиеся с дерева каждый раз, когда он выдувал ре-бемоль нижнего регистра. Только мышь, на репетиции оркестра попавшая внутрь трубы, могла бы во всей полноте ощутить, что значит находиться рядом с действующим офиклеидом…
Да, это был Маклил, собственной персоной. Раздобревший, раздавшийся в боках. Увидев автомобиль, он не прекратил игру, но подмигнул психиатру, улыбнулся уголком губ, выползшим из-под мундштука офиклеида, и приветственно помахал тремя пальцами — все, что он мог себе позволить, не прерывая гаммы. Он и не прерывался, пока не закончил ее отрабатывать, после чего бережно приставил офиклеид к ели, а сам поднялся с земли. Под медленно стихающие величественные звуки, скатывающиеся с гор в долину, к психиатру пришло осознание безнадежности положения: оказаться наедине с явно ненормальным пациентом (редкого причем физического здоровья и явно нерастраченных сил) на вершине горы, с которой он едва не свалился несколько минут назад. Тут он поспешно поднял боковое стекло, защелкнул дверцы и только тогда почувствовал себя в относительной безопасности. Но доброе, улыбчивое лицо Маклила, радушие, которое сквозило в каждой морщинке этого загорелого лица, оттеснили страх, прогнали осторожность, и, не успев сообразить, что же он делает, психиатр открыл дверцу и шагнул на траву, переполненный до краев души ясной радостью. Он обратился к Маклилу по имени, но тот либо не расслышал, либо не заметил в словах никакого смысла и просто протянул навстречу большую теплую ладонь, которую психиатр и пожал. В мозолистой руке Маклила ощущалась сдержанная сила слона, осторожно поднимающего себе на спину осыпанного блестками циркачонка. Психиатр внутренне улыбнулся своему сравнению, потому что Маклил вовсе не был особенно крупным, просто вокруг него витало ощущение уверенной и бережной силы. И, раз появившись, улыбка расплылась на лице психиатра и больше с него не сходила.
Он принялся объяснять Маклилу, что он — писатель, впитывавший всем своим существом виды по сторонам бегущей вперед дороги, которая незаметно привела его сюда… Но, не закончив своих жизнерадостных объяснений, психиатр вдруг каким-то образом осознал, что, хотя взгляд Маклила и четко сфокусирован на его лице, смысла слов он не различает: так слушают новую интересную мелодию. Казалось, Маклилу доставляло даже особое удовольствие внимать произносимым звукам — но не более того. И все же психиатр договорил свою речь. Маклил подождал немного как бы в предвкушении новых звуков, но не дождался, улыбнулся еще ослепительнее, чем прежде, и задорным кивком пригласил к себе в хижину. Психиатр последовал за хозяином, бормоча по дороге причитающиеся случаю банальности о прекрасных горных вершинах, чудном виде и т. п. Войдя в дом, он неожиданно рявкнул в безответную спину: «Вы что, не слышите, что я вам говорю?!» Но Маклил, не обернувшись, только махнул зазывно рукой.