Предтеча<br />(Повесть): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Береги-и-сь! — только успел крикнуть он и вылетел из седла.

Сенькин крик был услышан скакавшими сзади. Кое-кому удалось сдержать коней и даже обнажить сабли, но из лесной чащи полетели в них арканы, засвистели стрелы. Сваленных тут же приканчивали выскочившие на поляну люди. Минута — и лес, только что оглашаемый конским ржанием и предсмертными криками людей, снова погрузился в утреннюю дрему…

На высоком лесистом берегу, круто поворачивающем Яузу к Москве-реке, среди тронутой первыми осенними красками зелени, темнели строения Андронникова монастыря. Заложен он был более века назад, еще при великом князе Дмитрии Ивановиче, в знак чудесного спасения митрополита Алексея. Сказывают, что, когда Алексей плыл из Царьграда, куда отправлялся за поставленном в митрополиты, великий шторм на море случился. Разметал он утлые суденышки, а ладью нового митрополита почти совсем водой захлестнуло. Приготовились все к смерти, и стал Алексей молиться: «Господи, не дай в пучине морской погибнуть, услышь мольбу мою, храм тебе великий сооружу за спасение свое!» Оказалась тогда сноровка русского кормчего сильнее непогоды, вывел он из беды ладью, и пришлось владыке исполнять свой обет.

Место для монастыря выбиралось с тщанием, и сам митрополит освящал закладку храма Спаса-нерукотворного. Строили в те годы быстро, нагнали мужиков, лес под рукой: в неделю храм воздвигли, в другую — трапезную, а за лето кельи построили и забором монастырь обнесли. Вскоре стали, однако, деревянные строения в ветхость приходить. Первым делом храм божий покосился, и тогда рядом с ним поставили каменный четырехстолпный Спасский собор, чудно разукрашенный иноками Даниилом Черным и Андреем Рублевым. Затем все строения подновили, а ныне пришла пора и степы новые складывать.

Основные работы замыслили начать по весне, а сейчас по приказу игумена сколотили артели, чтобы лежащий окрест лес рубили и с началом зимы по санному следу свозили к монастырю. Одна из таких артелей работала на правом берегу Яузы, близ села Воронцова. Ладные и не ленивые мужики подобрались в ней. Третьего дня пристал здоровенный детина, Семен, молчаливый и исполнительный. О себе рассказывал мало, только но странному говору с цоканьем — цто да поцто? — определили в нем пришельца с далеких северных мест. Впрочем, артель — не сыск боярский. Молчит человек, — значит, так надо, лишь бы дело знал и от дела не бегал. Только монах Феофил, который за работой надзирал, все приставал: кто да откуда? Семен в ответ лишь зубы сцепит и топором посильнее ударит — вот и весь сказ. Монах яриться начинает, слюной брызжет, покуда кто-нибудь из артельных без всякого уважения к святому сословию крепко его не обругает: не приставай, этакий-разэтакий, к людям! Оно, по правде говоря, и не за что было уважать монаха — никудышный случился человек, пьяница и матерщинник, ни к чему путному неспособный. Братья монастырские — те народ ученый: кто книги пишет, кто книгам учится; а Феофилу премудрость эта не по зубам оказалась. Пробовал было его игумен на путь истинный наставить, а потом махнул рукой и стал пользовать на хозяйственных делах, и то на таких, чтоб подальше от обители и расторопности особой не требовали.

В этот день с самого утра Феофил ярился больше обычного. Причина была известна только ему: в монастыре нынче должен быть корм в память князей Долгоруких, а значит, яств за обедом не обычных два, а четыре, и квас не простой, братский, а медвяный. Едва только проснувшись и представив, что вместо опрятной монастырской трапезной, уставленной обильными столами, ему придется сегодня довольствоваться постными мужицкими харчами, Феофил громко выругался и потянулся к фляжке, стоявшей у изголовья. Она оказалась полупустой, отчего его настроение и вовсе испортилось.

Утро уже совсем занялось. Выйдя на свет, Феофил нашел артель за огромным стесанным бревном, служившим столом. Он пощурился на солнце, справил свое утреннее дело и подошел к мужикам.

— Здоров будь, святой отец! — встретил его громким вскриком маленький, вертлявый и ехидный мужичок Данилка. — Долго почиваешь, мы уже без тебя помолились, не обессудь.

— Тебе, безбожнику и тунеядцу, молитва, видать, впрок не пошла, коли зубоскалишь, — прохрипел Феофил. Он попробовал кашу и сплюнул: — Опять недосолили, только харч монастырский переводите, скоты безрогие!..

— Дык каша не селедка, — вставил Данилка. — Ей ведь не закусывают.

Мужики загоготали, а Феофил, задохнувшись от злости, стал подыскивать бранные слова. Заметив усмешку на лице Семена, он вдруг накинулся на него:

— И ты, жеребец обмеренный, вместо того чтобы деревья посекать и землю очищать, ухмылки строишь и яд отрыгаешь! Приблудный грех бесовский и тать кальный, погоди, доберусь ужо до тебя! А вы все, глаголы нечистые и кусательные изрыгающие, — гниды обструпленные и рожи богомерзкие! Денно и нощно нужно господу молиться, чтобы избавил он землю от такого вонючего стада!

Видя, что Семен напрягся струной и с силой, до белизны в своих узловатых пальцах, вцепился в стол-колдобину, Архип, артельный старшой, тихий и рассудительный мужик, положил ему руку на плечо и успокоительно сказал:

— Брось, Семка. У ярыжки — одна отрыжка, мы уже привыкли. А ты, монах, язык попридерживай, не всякий твой лай стерпит. И господа поменьше поминай— рот у тебя грязный, не для того исделанный. Пошли, братва…

Оставив ругающегося и вконец рассвирепевшего Феофила, артель разошлась по своим местам. Архип повел Семена и Данилку в ельник, что начинался в двухстах шагах от артельной стоянки. В звонкой прозрачности стылого осеннего утра голос Данилки звучал особенно отчетливо. Он на все лады ругал Феофила: такому-де и в пятницу праздник, и ночью не дрема, от него-де и богу убыток, и людям истома. «Зачем тады такой на свете живет?» — хватал он мужиков за рукава и заступал им дорогу. Архип отмахнулся от него, как от назойливой мухи:

— Всем головы затрудил: зачем да почему? Не всяка шишка полная, не всяка ягода сладкая, а растут. Значит, так господу нашему угодно… Давай лучше за дело браться. — Он подошел к большой раскидистой ели и кивнул: — Вот с нее и начнем.

Семен осмотрел дерево, погладил по шершавому стволу и взмахнул топором. Работа давно служила ему верным снадобьем для врачевания житейских ссадин. Вот и сейчас, вонзаясь с утробным гиканьем в смолистую древесину, обнажая с каждым ударом топора пряно-душистую матовую заболонь, он сразу забыл об обиде. Сделав глубокий надруб, Семен подождал, пока Архип и Данилка перепилили половину комля, и уперся длинной слегой в ствол дерева. Оно, еще не чувствуя надвигающейся беды, спокойно шуршало ветвями. Но вот по стволу ели прошла первая дрожь, затем она задрожала сильнее, наконец покачнулась, замерла и стала медленно валиться, цепляясь за своих собратьев, будто прося у них подмоги.

— Сломалась, как ни упиралась! — весело крикнул Данилка.

Семен глянул на место, куда должно было упасть дерево, и обмер: там, на небольшой опушке, стоял человек. Он что-то пристально рассматривал в траве и не замечал грозившей ему беды.

— Э-э, гы-гы-гы! — гаркнул Семен и суматошно замахал руками.

Человек поднял голову и вдруг, словно заяц, прыгнул под ближайший куст. В это же мгновение ель с шумом упала на землю, накрыв собою почти всю полянку. Мужики бросились вперед, спотыкаясь об еловые ветки, царапая лица и руки.

— Не затем конду[5] валили, цтоб скудельницей[6] стала, — пробормотал Семен. — Эвон, живой вроде. — Он разгреб еловые ветки, глянул вниз и радостно сказал — Сопит!

Из мохнатой темноты на мужиков смотрели живые глаза.

— Целой-то, друг сердешный? — спросил Данилка.

— Господь сохранил, все вроде бы при мне, — ответил им голос. — Да что уставились? Выбраться помогите.

Через минуту перед ними стоял небольшой человек с остреньким птичьим лицом. Одет он был странно: холщовые порты и лапти — снизу вроде мужик, а вместо рубахи — монашеская ряса с обрезанными полами, подпоясанная дорогим узорчатым ремнем. Испуга в нем не было, да и ругаться, похоже, ему не хотелось. Зато Данилка не сдержался:

— Вот бес! Мы чуть было грех на душу не взяли, а ему хоть бы хны! Неужто со страху даже не брызнул?

— Уймись, — спокойно ответил незнакомец, — ибо всякий, гневающийся на своего брата, уже совершает грех.

— Слава богу, что все обошлось, — примирительно сказал Архип, — но впредь по сторонам поглядывай, не токмо в землю. Клад, что ли, искал?

— Да какой там клад! Траву-кровохлебку увидел, коренья хотел выкопать.

[5] Конда — сухостойная ель.

[6] Скудельница — кладбище.