Книга формы и пустоты: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Служащий в погребальной конторе задал ей много вопросов о семье и религиозной вере покойного, но она не смогла на них ответить. Насколько ей было известно, у Кенджи не было семьи. Он родился в Хиросиме, но его родители умерли, когда он был ещё маленьким. Его сестрёнку, в то время совсем малышку, отправили жить к дяде с тетей, а Кенджи рос у дедушки с бабушкой в Киото. Он не любил рассказывать о своём детстве. Говорил только, что дедушка и бабушка были очень старомодными и строгими и он с ними не ладил. Но теперь их, конечно, уже не было в живых. Сестра, вероятно, была жива, но Кенджи давно потерял ее из виду. В самом начале совместной жизни Аннабель пробовала расспрашивать мужа о его родне, но он в ответ погладил ее по щеке и сказал, что она – его единственная семья и другой ему не нужно.

Что касается религии, она знала, что его дедушка и бабушка были буддистами, и как-то раз Кенджи упомянул, что жил в буддистском монастыре, когда учился в колледже. Она помнила, как он при этом смеялся: «Потешно, правда? Я – и вдруг монах!» И она тогда тоже засмеялась, потому что ничего монашеского в нем не было. Он говорил, что ему не нужна религия, потому что у него есть джаз. Единственной его вещью, имевшей отношение к религии, были молитвенные четки, которые он иногда носил на запястье. Красивые четки, но она никогда не видела, чтобы Кенджи использовал их по назначению. Учитывая его буддистские корни, наверное, было бы неправильно, чтобы на его похоронах распоряжался христианский священник, и на расспросы служащего Аннабель ответила, что у Кенджи не было ни семьи, ни религии, и никакого обряда не нужно. Служитель, кажется, был разочарован.

– А с вашей стороны? – спросил он участливо и, видя ее колебания, добавил: – В такие времена, как наши, быть с семьёй – это благо…

Перед Аннабель промелькнули смутные воспоминания. Сморщенное тело матери на больничной койке. Темный силуэт отчима, маячивший в дверях ее комнаты. Она отрицательно покачала головой.

– Нет, – отрезала она. – Я же сказала, не было у него семьи.

Неужели это так трудно понять? И она, и Кенджи были одиноки в этом мире, и именно это объединяло их до появления на свет Бенни.

Сотрудник похоронного бюро взглянул на часы и продолжил беседу. Как она относится к прощанию? Видя затруднения Аннабель, он пояснил. Прощание с тщательно отреставрированными останками близкого человека помогает исцелению душевной травмы, которую наносит присутствие при несчастном случае. Это облегчает болезненные воспоминания и помогает принять реальность физической смерти. Комната для прощания уютна и обставлена со вкусом. Похоронное бюро будет радо предоставить своим гостям прохладительные напитки, богатый выбор чаев с широким ассортиментом вкусных ароматных сливок и… может быть, немного печенья?

Печеньки? Аннабель едва сдержала улыбку. Ей захотелось запомнить этот момент, чтобы потом пересказать Кенджи – его больше всего веселили именно такие абсурдные ситуации – но чтобы не задерживать сотрудника бюро, она поспешно согласилась: печеньки так печеньки. Служащий сделал пометку и спросил, какими будут ее пожелания относительно способа захоронения останков ее спутника жизни. Сидя на краю мягкой кушетки и слыша собственные ответы «да» на кремацию и «нет» на захоронение на кладбище или полке в колумбарии, она вдруг поняла, что не сможет рассказать Кенджи о вкусных ароматных сливках и печеньках, потому что Кенджи мертв. За этой мыслью тут же хлынули другие: что покойник, захоронение которого они тут обсуждали, – это был Кенджи, а останки – то, что осталось от Кенджи, его тела, которое она так хорошо знала и любила, и могла, закрыв глаза, отчётливо представить: мускулистые плечи, смуглая гладкая кожа, изгиб обнажённой спины.

Аннабель, извинившись, попросила разрешения воспользоваться туалетом. Конечно, вот сюда, пожалуйста. Пройдя по устланному ковром коридору, она закрыла за собой дверь. В туалете в каждой розетке, источая ароматы, торчали освежители воздуха. Аннабель упала на колени перед унитазом, и ее вырвало в ярко-синюю дезинфицированную воду.

Итак, тело Кенджи положили в открытом гробу в помещении типа приемной в погребальной конторе. Когда Бенни с Аннабель приехали на церемонию прощания, распорядитель похорон провел их туда и деликатно отступил назад, чтобы не мешать. Аннабель глубоко вздохнула, ухватила сына за локоть и двинулась к гробу. Бенни никогда раньше не ходил с матерью так, чтобы она держалась за его руку, словно ища опоры. Он почувствовал себя каким-то поручнем или парапетом. Неловко напрягшись, он поддержал ее и повел вперед, и так они и встали бок о бок у самого гроба.

Кенджи и при жизни был некрупным мужчиной, а теперь стал ещё меньше. На нем был голубой клубный пиджак в полоску, который выбрала для него Аннабель и который он надевал с черными джинсами, играя на летних свадьбах, не хватало только порк-пая. Поперек груди его лежал кларнет. Аннабель испустила ещё один вздох, тихий, протяжный и прерывистый.

– Хорошо выглядит, – прошептала она. – Как будто просто спит. И гроб красивый.

Бенни ничего не ответил, и она потянула его за руку:

– Правда же?

– Да, вроде бы, – сказал Бенни. Он внимательно посмотрел на тело, лежавшее перед ним в вычурном гробу. Глаза у тела были закрыты, но для спящего лицо было каким-то недостаточно живым. Оно было недостаточно живым даже для умершего. Оно выглядело так, будто живым никогда и не было. Кто-то замазал на нём синяки косметикой, но его отцу никогда бы не пришло в голову краситься. Кто-то расчесал его длинные черные волосы и рассыпал их по атласной подушке. Но Кенджи ходил с распущенными волосами только дома, когда отдыхал, а на людях он всегда собирал их в толстый черный пучок на затылке. Все эти детали убедили Бенни, что лежащее в гробу – не его отец.

– Ты и кларнет его хочешь сжечь?

Они сели у стены на жесткие складные стулья и стали ждать. Пришла их квартирная хозяйка, старенькая миссис Вонг. Две коллеги Аннабель. Музыканты-коллеги Кенджи и его друзья по клубной сцене. Музыканты остановились в дверях с таким видом, словно уже хотели уйти, но распорядитель похорон погнал их дальше, и они, нервничая, подошли к гробу. Некоторые застыли на месте, глядя на труп. Другие разговаривали с ним, отпускали шуточки вроде «серьезно, чувак, фургон с курами?». Аннабель притворялась, что не слышит. Потом, заметив стол с закусками, они поспешили туда, задержавшись лишь, чтобы неловко посочувствовать Аннабель и быстро обнять и погладить по голове Бенни. Аннабель была с ними любезна. Как-никак это были друзья её мужа. Бенни уже исполнилось двенадцать, и он терпеть не мог поглаживания, а объятия вообще ненавидел. Кто-то из музыкантов по-дружески ткнул его кулаком в плечо. Против этого Бенни не возражал.

Наверное, именно лежащий в гробу кларнет навел кого-то на эту идею. По мере того как люди подходили, музыкальных инструментов становилось больше, а потом несколько человек из ансамбля устроились в углу комнаты и начали играть. Мягкий джаз, ничего вызывающего. Подошли ещё люди. Когда на столе рядом с закусками и сливками появилась бутылка виски, распорядитель похорон, кажется, хотел возразить, но трубач отвел его в сторонку и поговорил с ним. После чего тот удалился, и оркестр продолжил играть.

Кенджи водился с ребятами, которые знали толк в культурных мероприятиях, так что, когда настала пора везти тело их покойного друга в крематорий, музыканты отпустили катафалк и взяли дело в свои руки в самом буквальном смысле. Аннабель пошла с ними. Гроб был тяжелым, но сам Кенджи весил мало, так что они, подменяя друг друга, смогли пронести его на плечах, в ново-орлеанском стиле[4], всю дорогу, по узким переулкам и темным, скользким от дождя улицам. Аннабель и Бенни шли следом. Кто-то провел их в начало процессии, сразу за гробом, и вручил Бенни ярко-красный зонтик, который он с гордостью держал над головой матери, как флаг или вымпел, пока его рука не одеревенела так, что казалось, вот-вот сломается.

Была весна, и дождь сбивал бледно-розовые лепестки с цветущих слив, и мокрый тротуар был усыпан и облеплен ими. Над головой кружили и кричали чайки, поднимаясь в воздушных потоках все выше и выше. С высоты их полета красный зонтик далеко внизу должен был казаться красноватым глазом огромной змеи, неторопливо извивавшейся по мокрому городу. Вороны держались пониже и следили за процессией более внимательно, перелетая с ветки на ветку, садясь на уличные фонари и электропровода. К этому времени оркестр играл уже почти в полном составе; скорбящие шагали под проливным дождем, музыканты исполняли поминальные мелодии, по очереди прикладываясь к бутылкам в коричневых пакетах, а следом за процессией, как потревоженный ветром мусор, кружились проститутки и наркоманы.

В помещении крематория не хватало места для всех присутствующих, но дождь кончился, поэтому музыканты остались на улице и продолжали играть. Аннабель и Бенни шли за гробом до самого входа, но когда дверь открылась, Бенни заупрямился. Он уже слышал про печь. Даже если то, что лежало в ящике, и не было его отцом, он не хотел смотреть, как это бросят в огонь и сожгут как полено или поджарят как кусок мяса. Поэтому он заявил, что останется на улице вместе с трубачом, который сказал на это: «Ништяк». Аннабель на какой-то момент растерялась, но потом приняла решение. Взяв руками гладкое круглое лицо сына, она быстро поцеловала его, сказала трубачу: «Не спускайте с него глаз», – и скрылась за дверью.

С панихидных мелодий оркестр перешёл на репертуар Бенни Гудмена. Кенджи больше всего любил Гудмена. Они сыграли «Body and Soul» и «Life Goes to a Party». Потом они сыграли «I’m a Ding Dong Daddy», и «China Boy», и «The Man I Love», и все это время Бенни представлял себе пламя печи, и сердце его бешено колотилось. Когда подошла очередь соло на кларнете в «Sometimes I’m Happy», духовые умолкли, и только барабанщик негромко отбивал ритм щеткой, подчеркивая молчание кларнета. Это была партия Кенджи, и казалось, что его призрачная импровизация все же доносится откуда-то из тумана. А может быть, Бенни действительно слышал ее. Он внимательно вслушивался, а в тот момент, когда минута молчания закончилась и вновь вступил оркестр, Бенни потихоньку ушел. Как и его отец, он был сухощавым. Худенький парнишка, как пескарь, проскользнул между музыкантами, которые к тому времени были уже изрядно навеселе и ничего не заметили. Бенни видел, куда ушла мать. Когда тяжелая дверь закрылась за ним, с улицы ещё доносилась музыка, но он теперь прислушивался к чему-то другому.

«Бенни?»

Голос доносился откуда-то из глубины здания, и Бенни пошёл туда. Чем дальше он шел по полутемному коридору, тем громче становился шум вентиляции. Вскоре он оказался в какой-то приемной с кушеткой и низкими мягкими стульями. На столике у стены стояла ваза с белыми пластиковыми лилиями, рядом с ней – коробка бумажных салфеток. Широкое панорамное окно выходило на ретортную печь, и хотя Бенни не знал, как она называется, он понимал, что происходит внутри, по другую сторону стекла. Он увидел там свою мать. Она держала отцовский кларнет, и в ее руках он выглядел странно и неуместно, потому что она не умела играть. Рядом с ней стоял вычурный гроб. Он был пуст. Куда подевалось тело? Мать была одна, не считая сотрудника крематория. Они стояли по разные стороны длинной и тонкой картонной коробки, такой невзрачной, что Бенни даже не замечал ее, пока вновь не услышал голос.

«Бенни?..»

Папа?

Это был голос его отца. Бенни едва слышал его из-за шума вентиляции, но понял, что он доносится из картонной коробки. Он встал на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь.

«Ох, Бенни…»

Голос отца был печальным, он словно бы хотел сказать что-то, но теперь было уже поздно; и действительно, в этот момент Аннабель кивнула и отвернулась, а служащий закрыл коробку крышкой.

– Мама! – закричал Бенни, стуча ладонями по стеклу. – Мама!

[4] Похороны, особенно музыкантов, в Новом Орлеане в начале XX века включали в себя шествия с исполнением джазовой музыки, иногда довольно веселой. Гроб при этом часто несли на руках.