Первый.
Мне было двенадцать. Я провел каникулы в школе-интернате для мальчиков «Фауст», но по счастливой случайности на выходных решил посетить дом моей матери за пределами Филадельфии.
Тогда она решила рассказать мне. Она не назначила дату, не спланировала событие, не превратила это в нечто большее. Она сообщила новость так, будто увольняла сотрудника. Быстро и конструктивно.
— Мы с твоим отцом развелись.
Развелись. В прошедшем времени. В какой-то момент я упустил что-то настоль значимое в своей собственной жизни. Это произошло прямо у меня под гребаным носом, потому что моя мать посчитала, что это ничего не значит. И заставила меня поверить в тоже самое.
Их расставание считалось обоюдным. Они отдалились друг от друга. Катарина Кобальт никогда не пускала меня в свою жизнь на сто процентов. Она не позволяла никому видеть больше, чем нужно. И именно в этот момент я научился этому трюку. Я научился быть одновременно сильным и бесчеловечным.
Я потерял связь с Джимом Эльсоном, моим отцом. У меня не было никакого желания возобновлять с ним отношения. Истины, которые меня окружали, могли причинить боль, только если я им это позволял, поэтому я убедил себя в том, что это всего лишь факты. И двинулся дальше.
Второй.
Мне было шестнадцать. В тусклом кабинете «Фауста», где дым клубился в воздухе, два старшекурсника оценивали шеренгу из десяти парней, останавливаясь перед каждым во время произношения клятвы.
Вступление в тайное общество было эквивалентно принятию в команду по лакроссу. Одетые в школьные брюки, блейзеры и галстуки, многие из нас должны были украшать коридоры Гарварда и Йельского университета и снова и снова повторять одни и те же ошибки.
Они задавали каждому парню одинаковый вопрос, каждый отвечал простым покорным да, и им велели встать на колени. Затем они нацеливались на следующего мальчика.
Когда они остановились передо мной, я сохранял относительное спокойствие. В основном, я старался скрыть расцветающую самодовольную улыбку. Они выглядели как две обезьяны, бьющие себя в грудь и просящие банан. Я же не собирался отдавать свой гребанный банан кому попало. Польза должна перевешивать затраты.
— Коннор Кобальт, — сказал блондин, ухмыляясь. — Отсосешь мне?
Вопрос должен был показать, насколько мы готовы выполнять приказы. И я, честно говоря, не был уверен, как далеко они зайдут, чтобы проверить это.
Что я получу с этого?
Призом было бы членство в социальной группе. Я верил, что смогу добиться этого другим способом. Я видел путь, которого не видел никто другой.
— Думаю ты что-то путаешь, — сказал я ему сквозь улыбку. — Ты должен отсосать мой член. Тебе это понравится больше.
Новички разразились смехом, а блондин шагнул вперед, его нос почти касался моего.
— Что ты мне только что сказал?
— Я думал, что в первый раз выразился предельно ясно.
Он дал мне возможность снова подчиниться. Но если бы я хотел, чтобы мной руководила группа отравленных тестостероном обезьян, я бы вступил в футбольную команду.
— Нет, не предельно ясно.
— Тогда позволь мне повторить, — я наклонился вперед, уверенность просачивалась сквозь каждую пору. Мои губы коснулись его уха. Ему это понравилось больше, чем он думал. — Отсоси. Мой. Член.
Он толкнул меня назад, раскрасневшийся, и моя бровь изогнулась.
— Какие-то проблемы? — спросил я у него.
— Ты гей, Кобальт?
— Я люблю только себя. В этом смысле — может быть. И все же, я все равно не отсосу тебе.
С этим я покинул тайное общество.
Восемь из десяти новичков присоединились ко мне.
Третий.