— Доброе утро. Что я могу вам предложить? — Долорес приветствовала их через прилавок, не моргнув глазом, что Джош стоял всего в паре сантиметров от Холли.
Она чувствовала глубокие нотки его одеколона.
Что было такого в его запахе?
Он заставлял ее мышцы сжиматься, что было неправильно для такого раннего утра.
— Американо на вынос, пожалуйста?
Джош прервал ее.
— Я оплачу. И она выпьет его здесь.
Она открыла рот, чтобы возразить ему, но потом вспомнила, что должна была стать ближе к нему.
— Хорошо, но я сама за себя заплачу, — сказала она, передавая Долорес пятидолларовую купюру и направляясь к столику у камина. Она села на стул спиной к стойке, но это не помешало ей услышать ответ Джоша.
— Положите пятерку в банку для чаевых. Я заплачу.
Она проглотила свою досаду.
Она понятия не имела, почему он вызывал в ней язвительность. Обычно она не была такой.
— Я думаю, ты меня помнишь, — Джош поставил перед ней кофе и выдвинул стул напротив нее. Он сел, вытянув свои длинные ноги так, что его икры почти касались ее.
— Что?
— Ты определенно помнишь меня. Но я пытаюсь понять, почему ты продолжаешь делать вид, что не помнишь.
Он что-то держал в правой руке. И перевернул это на ладони.
— Что это? — спросила она, указывая на него, благодарная за то, что больше не нужно говорить о своей отрывочной памяти.
Он сунул руку в карман.
— Ничего.
Да, он определенно усугублял ситуацию.
— Если ничего, тогда покажи мне, — сказала Холли.
Он улыбнулся.
— Нет.
— Тогда я тебя не помню. Совсем.
Он улыбался, будто ему было приятно.
— Ты все еще любишь бабочек?
Она сделала глоток кофе.
— Почему ты спрашиваешь?
— Я все еще иногда думаю о твоих трусиках с бабочками. Жалею, что выбросил их в мусор. Я должен был сохранить их.
По ее телу пробежал жар, и это не имело никакого отношения к огню.